Любен Дилов - На поющей планете. (Сборник)

— Одна из наших истин.

— Не понимаю, — промолвил он, смутившись.

— Привет, друг! А вот я знаю. Вы так считаете, правда? Это самое большое ваше заблуждение.

— Привет! — ответил я. — Почему заблуждение? Смотри, вот я до сих пор разговаривал с одним дельфином, а теперь появился ты. Один дельфин и еще один дельфин — два дельфина.

— Нет! Есть только один дельфин и... и дельфины. Это все.

— Ага! — торжествующе сказал я. — Для вас существует только единица и множество! Да ведь это самая примитивная ступень отношения к миру. Извините, но это... это животная стадия. Даже дикари в Австралии считают до пяти.

Оба дельфина перекувырнулись через голову, и я услышал их смех — он был веселый и безобидный. Потом тот, что появился позднее, сказал:

— Ты можешь пересчитать волны в океане? Можешь пересчитать все, что есть во Вселенной, измерить бесконечность? Счет нужен для движения тела, он мешает духу слиться с бесконечностью. А вы привыкли все считать, и как раз от того, что считаете тщательнее всего, страдаете больше всего. Хотя в силу атавизма любите только единицу. Любите одно солнце, а множества солнц пугаетесь. Страдаете, когда теряете одного человека, и равнодушны к гибели множества...

Я хотел было возразить, но вдруг понял, что они правы. Не знаю, как это получилось, но, плавая в межгалактической необъятности... (теперь я уже не удерживал ее за сомкнутыми веками, а плавал в ней с бесплотной легкостью и разговаривал с одним дельфином, потом еще с одним дельфином, и знал, что это уже другой дельфин, а потом и с человеком, имени которого не знал, но которого любил)... кружась в своей тишине — темноте — пространстве, я вдруг понял, что это — истина.

— Они знают Космос лучше нас, — объяснил мне этот другой человек. — Может быть, потому, что живут в океане, а он дает более верное начальное представление о Космосе. Их тела получают от него достаточно тепла и пищи, так что дух их свободен. Кроме того, они общаются между собой в коротковолновой амплитуде звезд-пульсаров. Вы думаете, это случайно?

— Говорят, что когда-то мы были очень близки, — печально, сказал первый дельфин. — Но чем опытнее и ловче становились ваши конечности, тем скованнее и примитивнее становился ваш дух. Вам уже мало того, что вы истребляете друг друга. Казалось бы, вы должны быть этим довольны, как некоторые звери, для которых высшее наслаждение — пожирать свое потомство. А знаешь, как больно нам смотреть, когда эти ваши летучие и плавучие дома разрушают друг друга, и вы падаете в океан, рыбам на корм! Когда-то вы хоть с нами не воевали, считали своими друзьями, а теперь истребляете и нас. Почему? Что мы вам сделали? Ведь наше мясо вам не по вкусу?

— Это тоже из-за приверженности к счету, — отозвался другой дельфин, который, видимо, был старше и знал больше. — Они считают, сколько существ научились побеждать, им все кажется мало, и они принимаются за следующих. Это называется ненасытностью...

Сам того не желая, он напомнил мне про другую нашу истину, и я воскликнул:

— Это же неотъемлемое свойство духа?

— Свойство духа, когда он — раб тела. Нас природа тоже вынудила в какой-то мере быть рабами примитивной плоти, но зато мы научились высвобождать дух.

Его нравоучительный тон начал меня раздражать.

— Но мы же не можем только беззаботно резвиться на волнах, как это делаете вы!

— Ты видишь только нашу плоть, а плоти нужно только есть, размножаться и резвиться на волнах — больше ничего.

— Люди давно говорят об этом, — сказал я, силясь припомнить какую-нибудь истину, чтобы возразить ему.

— В мозгу человека заложены те же истины, что и в мозгу дельфина, хотя наш мозг крупнее. Но вы никогда не знаете, какие истины верны, а какие — нет, потому что поклоняетесь числам, а числа означают умерщвление.

«Вот тебе и на! Оказывается, у них и мозг крупнее! А впрочем, вероятно, и впрямь крупнее». Но я этого не сказал, я промолчал, потому что изо всех сил искал свою истину. А он обратился к другому дельфину:

— В сущности, первопричина их трагедии — суша. Ты же знаешь, подобные существа есть и на других планетах. Стоя на крошечной скорлупе — земле, люди, наверное, воспринимают Вселенную как колпак, стены которого нужно разбить, чтобы выйти на простор. Вот они и ищут истину с ножом и молотом в руках, дробят стены, не понимая, что обломок — это не целое, что это уже не часть истины, потому что он мертв. Число — это покой, а истина, которую оно символизирует, познаваема только в вечном движении.

— Но мы ведь тоже забрасываем людей в космос! — вставил я.

— Да, именно забрасываете! Используя взрыв и металл. И потому будете встречать там только пламень и лед. Вы не хотите поверить, что простор — это сфера духа.

— Как время — область пространства?.. — начал я, но тут же сам себя перебил. — Изменять! Человек призван изменять и творить!

— И здесь у вас ошибочное понимание, — отозвался он. — Как и мы, вы можете изменять и творить только самих себя. Так поступают все разумные существа во Вселенной, потому что она сама непрерывно создает себя. А вы принялись приспосабливать вещество к своей плоти. Воображаете, будто это — изменение, и не замечаете, что дух ваш остается прежним, что в нем умирают те силы, при помощи которых можно проникнуть в истинную Вселенную. Впрочем, отдельные люди это знают, и мы встречали их среди звезд...

— Не верю! — оборвал его я, потому что это была моя последняя истина, и почувствовал, что возражаю только голосом.

— Оставим этот спор, — вмешался другой дельфин. — Неужели вам не надоело стоять на этой дурацкой тверди, друзья? Посмотрите, какая ночь! Давайте погуляем!

— Я думаю, что ему рискованно отправляться с вами в первый же день, — заметил другой человек.

— Не верю! — крикнул я еще громче и открыл глаза, чтобы увидеть ночь.

Океан с ревом нахлынул в мое межгалактическое пространство, поглотил его, и я оглох от этого рева и ослеп от блеска лунной дороги.

— Верите, — сказал человек, который стоял на скале, озаренный сиянием звезд.

Он стоял на краю скалы, а бесконечная и безначальная живая масса придвинулась к нему и покорно лежала у его ног.

— Сейчас вы поверите до конца, — сказал он и сделал шаг к воде. Потом нагнулся и сел.

Я встал на колени и увидел два длинных, как торпеды, блестящих черных тела.

— Я скоро вернусь, — сказал он.

Я закрыл глаза и сжал кулаки, но ощущал только холод и твердость камня, на котором стоял на коленях. Потом я опять открыл глаза. Человек сидел царственно спокойно, махал мне рукой и летел, как Посейдон, со скоростью торпеды по белому пути, ведущему к луне, или к солнцу, или к центру Вселенной. По белому пути, который соединял две черные половины океана.