Владимир Савченко - За перевалом

Испытания АИСов у Сатурна прошли блестяще, конструкция себя оправдала, десятки таких устройств, «помощников» Солнца, скоро займут свои места. И энергия для них есть.

— …Но все же, все же, все же — чем эта растянувшаяся на четыре парсека Трасса, в одну сторону тянется вереница пустых роботов-гонщиков, в противоположную «груженые», с шарами, у Тризвездия загрузка, здесь разгрузка, — чем отличается она от старых, ныне музейных эскалаторных лент, которыми уголек из карьеров на-гора выдавали? Только масштабами. Вот то-то и есть. Потому что энергия — первичная реальность.

— Но вело к ней знание. Освоили, познав. И у тебя — знание.

— То первичнее, нужнее.

— Но ведь здесь о жизни. О жизни по-крупному. Куда же первичнее!

— Нет той нужды. Живое субъективно, оно стремится к истине о себе, только когда совсем зарез. В остальных случаях его занимают истины о другом и других — объективные истины. В этом разница открытия у Тризвездия и моего, в автоклавах.

— Значит… ложь умолчанием?

— Нет. Истина умолчанием. Я не знаю до конца. Тот случай, когда молчание честнее слов.

Кожа на внутренней стороне рук зудела. Ило взглянул: так и есть, сыпь.

Он сосредоточился. За минуту сыпь и покраснения исчезли, кожа стала гладкой, упругой — молодой. Так каждый раз: как поглотит глубокая мысль, сильное переживание, вегетативные нервы выходят из-под контроля. Да оно и пора.

«Творческий человек должен жить столько, сколько ему надо для исполнения всех замыслов» — гордый тезис Ило. Жить — не просто существовать, превосходить других в работоспособности, понимании мира. Гореть ярче. Он, биолог, знал и умел это.

— Вот ты и дожил до завершения самого крупного замысла.

— А не лучше ли было — не дожить?

— Если на то пошло, это в твоей власти.

— И пусть дальнейшее решают другие? Трусливая мысль…

«Э!..» Ило с досадой дернул головой, развернул кресло к сферодатчику:

— Иловиенаандр 182 просит Эолинга 38, где бы он ни находился, прибыть к нему в лабораторию!

«Лучше спорить с ним, чем с собой».

…И его замысел начинался с допущения, что энергии вдоволь. И еще с одного: жизнь штука крупномасштабная, наилучшая лаборатория для создания ее — планета, где ее еще нет.

Поэтому у них на Полигоне вся площадь под герметичным шатром, десятки квадратных километров, и была засыпана глыбами и осколками минералов с Сатурна и Луны, Марса и Титании, с Ио и Нептуна. Хоть и мало этот фундамент отличался от имеющегося в литосфере Земли, но — для чистоты опыта. Берем самое первозданное, от начальных «доменных» процессов образования планет, засосавшее в расплавленные окислы весь кислород, самое безжизненное, вымороженное космическим холодом и метановыми вьюгами. И атмосферу такую же, от диких планет — из летучей, вонючей мерзости, которую не приняла твердь: метан, аммиак, сероводород, хлор, угарный газ, чуть-чуть азота. Скоплений воды на тех планетах не имелось — и у них на Полигоне тоже. Воду еще требовалось доказать.

И атмосферу надо было доказать — возможность получить из первичного газокаменного безобразия в изобилии кислород, углекислоту, азот — весь набор.

А хорошо бы еще — почву… Воздух, вода, почва — три древних начала жизни. И четвертое — огонь.

Самое первое — огонь. Энергия.

Движение воздуха от двери. Эоли быстро вошел, повернул спинкой вперед стул, оседлал. Он был разгорячен полетом.

— С Полигона? — спросил Ило. — Ли там?

— Нет. Улетела с Алем.

— Куда?

Пожатием плеч молодой биолог выразил не только, что он не знает, куда эти двое полетели, но и что ему до этого совершенно нет дела. Ило сочувственно сощурил глаза, но сразу отвел их в сторону, чтобы и этим непрошеным сочувствием не задеть самолюбие помощника. Переменил тему.

— Ну, как наши зверушки?

— Плодятся, едят и умирают. И снова плодятся, снова едят. Сильные хватают слабых, те боятся. И в глазах у всех вечный вопрос живого: зачем мы? А кстати, зачем?

— Не знаешь?

— Можно подумать, что ты знаешь!

— Знаю: просто так.

Эоли внимательно взглянул на своего наставника. Ило никогда ничего не говорил ради красного словца: любая реплика, любое слово отражали зреющую в нем мысль или новое решение.

2. Промежуточный диалог

ИРЦ. Соединяю Альдобиана 42/256 с Этосом 53 и Реминной 28 из Института человека на Кубе, по их вызову.

ЭТ. Здравствуй, Аль. Инн и я исследуем природу «атавистического рефлекса перехода» у детей. Что-то у нас не ладно. Решили обратиться к тебе за консультацией.

БЕРН. Рад буду помочь.

ИНН. Этот рефлекс наблюдается примерно у половины детей. Когда ребенок переходит дорогу, то сначала поворачивает голову в одну сторону, а за серединой дороги — в противоположную: влево, потом вправо. Нейроизмерения показывают, что дитя вертит головой в инстинктивном ожидании опасности. Какой? В какое время она проявляла себя как устойчиво повторяющийся раздражитель? В твое время у детей был такой рефлекс?

БЕРН. Хм… Рефлекса не было, но как раз существовала причина его возникновения: правила движения по улицам и дорогам. Они и закрепились. Исследуемые вами младенцы — потомки горожан или жителей пригородов. И тем, и другим приходилось, пересекая дороги или улицы, смотреть в оба: то влево, то вправо — чтобы не оказаться под колесами.

ИНН и ЭТ. Как, разве машины тогда не уступали дорогу людям?!

ИНН. Что-то очень уж просто. Не путаешь ли ты? Ведь у части детей мы наблюдаем и «аномальный рефлекс перехода»: поворот головы сначала вправо, а за серединой дороги — влево…

ЭТ. Да ведь отворачиваясь от опасности — от машин, по-твоему, — не уцелеешь! Такое поведение не могло закрепиться рефлексом у потомков, закрепляется способствующее выживанию.

БЕРН (с улыбкой). По теории — правильно. Но историческая практика была такова, что в одних странах было правостороннее движение, а в других — в Британском содружестве наций, например, — левостороннее… Знаете что: проверьте реакции детей с «рефлексами перехода» на зеленый и красный свет. Смысл его во всех странах был одинаков. Если реакции у тех и других детей совпадут, то и спору конец!

ЭТ. Хорошо, проверим. Спасибо, Аль.

ИНН. Спасибо, Аль, прощай!

3. Берн, Ли и уверенность

Это было утром. А сейчас, во второй половине дня, Берн и Ли летели к месту, где в пустыне, а затем в лесу находилась его шахта и кабина-снаряд, где состоялась встреча профессора с будущим. Берн — показать, а Ли — посмотреть на место подвига и страдания своего любимого. Потому что да — теперь Аль ее любимый. Навсегда-навсегда!