Жан ля Ир - Иктанэр и Моизэта

Одетая в свое белое платье и пурпурный пояс, Моизэта, выйдя от себя, минуты две шла по узкому коридору и остановилась перед одной дверью. Здесь она нашла костяную кнопку звонка.

Почти тотчас же дверь открылась, и Моизэта вошла в небольшую гостиную, обставленную диванами, подушками и тяжелыми коврами. Ее приняла с поклоном и улыбкой старуха-негритянка.

— Как здоровье сумасшедшей? — спросила Моизэта.

— Много лучше! — отвечала невольница.

— Она встала?

— Да, мадам Марта вставши.

— Могу я ее сегодня видеть?

— О, да! И я даже думаю, что у нее сегодня утром будет час здравого рассудка, как это с ней иногда случается.

— А, тем лучше! — воскликнула Моизэта, с довольной улыбкой. — Но почему ты так думаешь?

— О, — отвечала негритянка, — я уже так знаю мадам Марту, что тут не ошибаюсь. Только что проснувшись, она мне закричала: «Здравствуй, Бавкида»! А ей очень редко случается меня узнавать. И затем она спросила, придет ли сегодня барышня?..

Моизэта с минуту оставалась в задумчивости. Ее удивило то, что никогда сумасшедшая Марта не задавала такого вопроса, и рассеянно она повторила:

— Ах, так мадам Марта спрашивала тебя, приду ли я?

— Да, барышня.

— И что же ты ответила?

— Я ответила, что да. И тогда мадам начала плакать, говоря, что в эту ночь она видела ужасный сон, и кто-то ей советовал во сне сделать признание барышне.

— Признание? — с удивлением воскликнула Моизэта.

— Да! И она даже сказала: важные и скорбные признания.

— Боже мой! — побледнев, проговорила девушка.

— И еще мадам прибавила, что она наверное больше не заснет, пока не облегчит своего сердца пред барышней. Это — ее подлинные слова.

— Но в таком случае она совсем не сумасшедшая больше! — воскликнула Моизэта.

— Мне кажется тоже, что теперь пока — нет! Но я видела ее такою уже три или четыре раза за те пятнадцать месяцев, как нахожусь при ней! И это никогда не длилось больше одного-двух часов.

— Но тебе самой она ни в чем не признавалась?

— Нет, мадмуазель. Правда, что там, на Балеарах, она была молчаливее, чем здесь. Она даже лишь улыбнулась, когда только увидела в первый раз барышню, восемь месяцев тому назад, при переезде нашем на Затерянный остров.

— Да, я знаю, — с некоторым раздражением ответила Моизэта. — Вы были на Майорке тогда, как я с отцом — на острове Кабрере… Но, значит, мадам Марта меня сейчас же признает.

— О, конечно! Раз она признала и меня! И затем, она вас ожидает.

— Хорошо! Так я иду! — с веселым оживлением воскликнула Моизэта.

Старуха-негритянка сделала несколько шагов, приподняла толстый ковер-портьеру и, открыв дверь, посторонилась, чтобы дать пройти молодой девушке, а сама осталась в маленьком салоне, принявшись чистить мебель. Затем она вышла и остановилась в коридоре в сторожевой позе.

Моизэта вошла в обширную комнату, всю завешанную коврами. Справа стояла большая с балдахином кровать. Слева — очень низкий диван, на котором в груде подушек находилась в полулежачем положении женщина.

Она была погружена в глубокую задумчивость и не заметила прихода молодой девушки… Так что Моизэта, раньше чем заговорить, могла внимательно рассмотреть ее.

Мадам Марта должно быть была очень красивой, так как тонкие и правильные черты еще облагораживали ее истомленное, изрытое морщинами и мертвенно-бледное лицо. Ее седые, длинные и густые волосы образовывали серебристые локоны у висков и шли на затылок, откуда тяжелым шиньоном спадали на шею. Она была большого роста. На ней одет был белый фланелевый пеньюар, стянутый в талии голубым шелковым поясом. Ее тонкие, бледные, как лицо, руки, на которых просвечивали фиолетовые жилки, лежали вытянутые на коленях. Огромные черные глаза ее взглядом следили за каким-то неопределенным видением. И хотя они были обращены к Моизэте, но не видели ее, словно затуманенные этим внутренним видением.

Моизэта засмотрелась на эти столь прекрасные глаза, которые казались в возбуждении задумчивости еще более удивительными, тем обыкновенно; но затем, поддаваясь какому-то побуждению, с детским нетерпением она своим тихим голосом проговорила:

— Мадам!

Сумасшедшая вздрогнула, ее глаза затрепетали и все ее тело встрепенулось на диване, и, протянув руки к вошедшей, она воскликнула разбитым от слез голосом:

— Ах! Моизэта, это вы! Вы?

И ее глаза остановились на молодой девушке с выражением величайшей нежности.

— Да, это я — Моизэта! Вы меня узнаете? Как я счастлива! Помните вы, как вы меня видели в последний раз, три месяца тому назад?

— Три месяца! Три месяца! — повторила про себя Марта. — Да, я припоминаю. Тогда так же сверкал свет, как сегодня. И такие долгие сумерки с этого дня! Вы сказали — три месяца! Помню. На вас было это самое платье, и та же самая счастливая улыбка. Вы еще мне сказали, где мы находились. Подождите, я припоминаю… Ах, да! Затерянный остров! Затерянный в пустыне океана… Ах, Моизэта. Неужели мы все еще на этом Затерянном острове? А я помню и другой остров, где были деревья и цветы… И как это теперь далеко! Боже, как это далеко!

Моизэта воздержалась прервать размышления бедной женщины. Боясь, чтобы она снова не впала в безсознательное состояние раньше обещанных признаний, она дала ей говорить, дала овладеть вполне до сих пор ускользавшей от нее в течение трех месяцев памятью. Сумасшедшая взяла руку Моизэты и, не переставая говорить, привлекла молодую девушку к себе на диван. И они уселись рядом, рука в руку.

— Подождите, — говорила Марта, — подождите! — Дайте мне на вас наглядеться. Вы такая красивая! А я целых три месяца, пробыла — слышите целых три месяца, не узнавая вас.

— Да!

— Увы, откуда спустилась на меня эта ночь, которая, — я уже не знаю, сколько времени — затемняет мои глаза и усыпляет мою память? Но, ведь, я, должно быть, остаюсь как мертвая в период этого помрачения?

— О, нет, мадам, нет! — проговорила Моизэта. — Вы ходите, вы едите, спите и вот затем просыпаетесь… Но, видимо, вы никого и ничего не замечаете. И когда вы говорите, то голос ваш такой тихий, словно дыхание едва срывается с ваших едва шевелящихся губ. И вас никто не может расслышать и понять.

Марта смотрела на Моизэту так пристально, что ей становилось страшно. И под этим тяжелым впечатлением молодая девушка замолкла. Но глубокий взгляд другой ее не покидал больше. И она побледнела от беспокойства. Но вдруг этот взгляд смягчился и проникся невыразимой неясностью, и дрожащим голосом Марта проговорила:

— Моизэта, мой ум просветлел ослепительным светом. Я все вспомнила и могу говорить. Вы меня слушаете, Моизэта? Понимаете?