Станислав Коронько - Игрушка богов

— Вот возьмите. Это за то, что мы вас потревожили.

Немного подумав, Тимур поднял свой плащ и положил его вместе со всей одеждой перед кроватью.

— И это вот возьмите. Там есть теплые вещи.

Старушка, охая и ахая, кое-как села. На её спине тут же появился огромный горб. Держать голову на весу ей было очень тяжело- она почти роняла её на колени.

— Сынка, — прошамкала бабушка, — а как же ты? У тебя ж ничего не останется…

— Ничего-ничего. Вам нужнее. Берите, не спорьте.

— Ой, пасиб, сынка. Обожди чутка. Дай я встану, погляжу на тебя.

— Не-не-не. Сидите. Мы сейчас уходим.

— Да куда ж вы пойдёте? Нынче холодно уже. На земле-то вам несподручно спать. Оставайтесь, тута переночуете.

Тимур попробовал было возразить, но ему не позволил сделать это Курц.

— Мы с радостью останемся на ночь, — сказал он.

— Добро, сынки. Диана, душенька, растопи чугунку. Еду себе разогрей. Да пущай люди добрые погреются.

— Спасибо, бабуль, — хором поблагодарили пожилую женщину оба гостя.

Девочка кинула на мужчин испуганный и смущенный взгляд, проскользнула мимо них к чугунке, поставила на неё плошку с фитилём, открыла дверцу. Закинула внутрь несколько поленьев, пару листьев берёзовой коры, нашла на полу щепку, поднесла её к огоньку. Когда щепка занялась, запалила ею бересту, подождала, пока огонь не перекинется на дрова, и закрыла печку. Всё это время она с любопытством поглядывала на стоящих, как столбы, гостей.

— Да чегой-то вы там встали, — проворчала бабушка. — Давайте садитесь.

Тимур с Курцем мгновенно зашевелились, подошли к кровати. Уселись на самый её край, в смущении переглянулись. Курц скинул свой рюкзак, прислонил к кровати палку.

Тем временем Диана принесла оставленный на полу бочонок, поставила его перед Тимуром. Проскользнула к столу, достала из-под него сковородку, деревянную ложку и пару чашек с отколотыми ручками. Вручила чашки Тимуру, взяла с кровати сверток с картошкой и, сверкая босыми пятками, ускакала к печке.

Глядя на ребёнка, старушка улыбалась и искренне за неё радовалась.

— Какая умница, моя Дианочка. Золотая девочка. Только она меня и держит ещё на свете-то…

Тимур сглотнул, поставил на пол кружки, вытащил из бочонка пробку. Затем вспомнил, что пиво-то вовсе не его, и вопросительно уставился на Курц. Не говоря ни слова, тот поднял кружки и держал их, пока Тимур наполнял их янтарным напитком.

Глотнув пива, Курц довольно ухмыльнулся, взял свёрток с мясом и всучил пробегающей мимо девочке.

— Держи. Разогрей его на себя и на нас. А картошка пусть для твоей бабушки останется.

Девочка взяла еду, с благодарностью кивнула и убежала к печке, на которой разогревалась сковородка.

— Чего? — грубо спросил Курц, заметив пристальный взгляд Тимура.

— Да… Это так… думаю.

— Не думай, что ты тут самый правильный.

Чтобы скрыть улыбку, Тимур поднёс ко рту кружку.

— Больше не буду.

Дрова в печке занялись как следует, и в хижине мгновенно потеплело. Девочка метнулась к столу, вынула котелок, подбежала к сковородке и вылила на неё немного воды. Подняла с пола сверток с картошкой, развернула его и вывалила половину порции на сковороду. Завернула бумажку, подбежала к столу и кинула свёрток в миску. Затем добавила на сковороду несколько полосок мяса, завернула рубаху и вернулась к кроватям. Поклонилась и протянула свёрток Курцу.

— Нет-нет, — замотал тот головой. — Это всё тебе.

Девочка кивнула, спрятала свёрток под стол.

— Ой пасибо, сынки, — поблагодарила гостей бабушка. — Уважили старуху. Тепереча доброты вашей не забуду. Хоть с памятью у меня неважнецки, но вас не забуду. И Дианочка вас помнить будет… душенька моя…

— А как же вы живете-то тут? Всего вдвоём? — спросил Курц.

— Справляемся кое как. Да и люди с деревни помогають кто как может. Еду приносять, вещи какие ненужные.

Тимур вздохнул с облегчением. Ну хоть не забывают эту бабушку селяне. Только вот внешний вид хижины говорит об обратном…

— А зимой? — спросил Курц.

— А зимой тяжко. В мельницу перебираться приходится. Прошлую-то зиму кое-как пережила. А энта, видать, последней будет. Мне-то уже давно пора, да вот за Дианочкой тогда присмотреть некому будет. Вот всё волнуюсь, как бы с ней чего недоброго не случилось.

Допив пиво, Тимур поставил кружку на пол. Дрожащими руками наполнил её до краёв, в несколько глотков осушил, наполнил снова. Вкуса напитка он не чувствовал- горло сжимало судорогами. Смиренный тон бабушки, её искренняя радость за ребёнка, её желание жить, терпеть страшную нищету, голод и холод, но оставаться в этом мире лишь с одной единственной целью- чтобы жить и расти могла Диана- не могли оставить его равнодушным. А осознание того, что скоро жизнь этого человека закончится и что остаток её пройдёт в мучениях, разрывало Тимура на части.

Курц продолжил:

— Неужели никто из посёлка не может приютить девочку?

Старушка тяжело вздохнула.

— Ах коли бы так… Неродная мне Диана. Была бы моя кровинушка, взял бы её кто-нибудь. А так не берут. Думають, шо нечистая она.

Тимур с удивлением посмотрел на девчонку- та как раз перемешивала ложкой картошку и переворачивала мясо. И что в ней такого нечистого? Да, грязновата, худа, болезненна, но если помыть, покормить и дать возможность пожить в нормальном месте- без крыс, сквозняков и запахов гнили и плесени, — то уже через пару недель она ничем не будет отличаться от своих сверстниц. Из замарашки она превратится в симпатичную юную особу- энергичную, любознательную и смышлёную. К тому же еще хозяйственную и заботливую. Нетрудно представить, на что было бы похоже жилище одинокого пожилого человека, не имеющего возможности позаботиться о себе, если бы за ним никто не ухаживал. А за этим домом следили. Конечно, двенадцатилетняя девочка не сможет смастерить дверь, починить пол, залатать дырки в потолке и утеплить на зиму жилище. Но вот пол подметали, одежду полоскали, посуду мыли и какую никакую еду готовили. И кто всем этим занимался- вполне очевидно.

— Почему это нечистая? — с удивлением спросил Курц.

— Дык она пастуха нашего спасла, когда только года два назад появилася. Того волки порвали, а Диана его залечила. Травами да заговорами на ноги поставила. Вот люди её и бояться начали. Прогонять не прогнали, но сторонятся. И только я о ней забочуся. Дык и меня тепереча боятся. Помогать-помогають, но не как раньше. Раньше и в дом брали на зиму-то, а тепереча нет. Боюся, как бы они девочку-то мою не обидели, как меня не станет-то… Меня ж еще уважають, мужа моего, мельника, помнють, а вот помру…