Джек Уильямсон - Возрождение земли

— Почему именно собаку? — озадаченно нахмурился Арни. — Ноль внимания на нас.

— Собаки вымерли, — объяснила Таня. — Это новое для них существо.

— Ого! — ошарашенно вскрикнул Пеп. — Да мы движемся!

Припаркованные рядом с взлетной полосой самолеты плавно отъезжали в сторону. Двигаясь гладко, беззвучно, без единого видимого механизма, гладкий белый тротуар нес нас к зданию терминала. Пеп наклонился, чтобы потрогать его рукой, прильнул ухом к покрытию тротуара.

— Тысячи лет прогресса с тех пор, как мы прилетали сюда сражаться с жуками. — Он встал и пожал плечами, обращаясь к Тане. — Старина Дефорт остался бы доволен.

Десятка два людей выходили из припаркованного самолета на тротуар: мужчины, одетые в панталоны и похожие на юбки килты, женщины в шортах и волочащихся накидках, дети, одетые во все цвета радуги, будто на праздник. И хотя я не заметил ничего отдаленно напоминающего наши желто-оранжевые парашютные костюмы, казалось, никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Массы людей вытекали из терминала впереди. Я заметил, что большинство из них носили браслеты или ожерелья с яркими серебряными шариками.

— Сэр, — обратился Арни к ближайшему человеку, — вы не подскажете…

Тот шикнул, призывая к тишине, и, нахмурившись, отвернулся. Люди стояли на тротуаре очень тихо: по одному, парами или небольшими семейными группками — и торжественно смотрели перед собой.

Пеп подтолкнул меня локтем, когда мы обогнули здание и выехали на пышный проспект, ведущий в сердце столицы. Затаив дыхание, я таращился на ряд огромных статуй, расположенных в центре улицы.

— Смотрите! — Подняв руку, Арни указал вперед. — Похоже, они нас и впрямь помнят.

Какая-то женщина в длинном белом одеянии строго взмахнула рукой, заставляя его замолчать, и тротуар понес нас дальше, к высокому металлическому шпилю, прокалывающему небо в конце проспекта. Тонкий полумесяц венчал его, сияя, подобно растущей Луне. Статуи, шпиль, полумесяцы — все было сделано из чистого серебра. Где-то впереди зазвонил колокол, медленными низкими перекатами, как гром вдалеке. Приглушенные голоса смолкли. Все глаза обратились к полумесяцу, и я заметил, что Пеп перекрестился.

— Ритуал, — прошептал он. — Похоже, они поклоняются Луне.

Я услышал, как он вполголоса отсчитывает удары колокола.

— Двадцать девять, — пробормотал он, — количество дней в лунном месяце.

Беззвучно тротуар повез нас дальше, как вдруг Пеп вздрогнул и потянул меня за руку, указывая на статую перед нами. Более чем величественная, в ослепительном серебряном сиянии бокового утреннего солнца, она, наверно, уходила на сотню футов вверх. Прикрывая ладонью глаза и щурясь на солнце, я рассматривал памятник.

Это был мой отец. В том самом пиджаке, который носил его голографический двойник, который обучал нас в рубке. Серебряный гигант размахивал той же самой курительной трубкой, какой чертила в воздухе голограмма, читая лекцию. Мне подумалось, что трубки теперь — не более чем магическая символика. Дефорт не сохранил семян табака.

Люди, что стояли ближе к статуе, пали ниц, прижимая к губам лунные талисманы. Подняв глаза, они на одном дыхании проговаривали молитвы и поднимались на ноги. А мы тем временем двигались к другой монументальной фигуре, которая оказалась выше моего отца. Это был сам Пеп, в летном жакете, в котором прибыл на Луну его физический отец. Гигантская рука статуи была возведена в небо, будто манила нас к шпилю и серпу. Когда мы сравнялись со статуей, люди устремились к ней, преклоняя колени и целуя свои медальоны, читали молитвы.

— Ему и не снилось, — возведя глаза в небо, Пеп благоговейно покачал головой, — что когда-нибудь он станет богом.

Следующая статуя оказалась Таней; еще выше, роскошная в своем залитом солнечным сиянием лабораторном жакете, с огромной пробиркой в руке. Потом — Арни, размахивающий своим молотом геолога-разведчика. И наконец Диана — самая высокая, с серебряной книгой в руке.

Я услышал, как настоящая Диана громко перевела дух, когда прочла заголовок, врезанный в металл:

ЭМИЛИ ДИКИНСОН

ПОЭМЫ

У самой иглы и месяца тротуар заканчивался огромным кругом, уставленным гигантскими серебряными колоннами. Движение замедлялось в этом месте, и все мы оказались близко друг к другу. Раздался единственный оглушительный удар колокола, и люди замерли, устремив взгляды на балкон, расположенный высоко на передней части шпиля. Там появилась кажущаяся крохотной человеческая фигурка в ярком серебряном одеянии, которая возвела руки высоко в небо. Колокол зазвонил снова, и эхо прокатилось по колоннам. Зазвучал голос человека на башне, заглушающий звон колокола. Верующие вторили ему медленным и торжественным псалмом. Человек заговорил вновь, и Пеп схватил меня за руку.

— Английский! — прошептал он. — Странный акцент, но это точно английский.

Говорящий остановился, все еще не опуская возведенных к небу рук. Колокол прозвонил, и его низкие раскаты замерли в тишине. Люди вокруг пали на колени, обратив лица к полумесяцу, мы последовали их примеру — все, кроме Арни. Величавой поступью он вышел вперед, подняв рупор.

— Слушайте! — прогорланил он. — Слушайте же!

Люди вокруг протестующе зашикали, но он быстрыми шагами направился к башне.

— Мы ваши боги! — Он помедлил, дожидаясь, пока его голос облетит колонны. — Мы живем на Луне. Мы вернулись с дарами…

Какая-то высокая женщина в серебряной робе поднялась с колен и закричала на него, размахивая серебряной палочкой. Он повернулся и указал на нас.

— Взгляните на нас! — прокричал он. — Вы должны знать, кто мы.

Женщина направила на Арни свою палочку. Голос его сорвался. Глотая ртом воздух, он выронил рупор и повалился на тротуар. Женщина взмахнула палочкой в нашу сторону. Диана поднялась, помахивая книгой и декламируя стихотворение Дикинсон:

Весть я миру пришлю, что так дремлет далеко,

О простых письменах, что природа дала.

И за нежность мою не судите вы строго,

Что природе великой сполна отдана.

Я с трудом припоминаю отчаяние в ее дрожащем голосе, едва сдерживаемое возмущение на лице женщины. Она смела каждого из нас своей палочкой. Туманная дымка охладила лицо и обожгла щеки. Казалось, тротуар покачнулся, и я, по всей видимости, упал.

10

Долго еще мне казалось, что я нахожусь на Луне, на станции Тихо, в постели нашего маленького лазарета. Надо мной стоял робот, так же терпеливо и неподвижно, как наши старые добрые Робо. Мягко жужжал вентилятор. Воздух был теплым со странным свежим ароматом. Я ощущал некоторый шаткий комфорт, пока пощипывание на лице не вернуло мне память: проспект с гигантскими серебряными статуями, строгое лицо женщины в серебристой робе, ледяной туман, источаемый ее серебряной палочкой.