Михаил Шевляков - Вниз по кроличьей норе

– В этом моя вина, – он снова подул на пальцы, – в глазах моего брата я становлюсь опасен. Вероятно, через месяц мне предстоит ехать на Кавказ или даже чуть ранее, – как бы то ни было, Николай не хочет видеть рядом с собой никого, Александра непрерывно давит на него, особенно после того, как матушка говорила с Николаем об официальном наименовании меня Наследником Цесаревичем, а не просто Великим князем. Теперь слабые люди при дворе бегут от меня, как от прокаженного, а сильные… сильных отправляют в Харбин.

За последние пару месяцев Михаил, казалось, резко постарел: на лбу весельчака и спортсмена пролегли глубокие морщины, говорил он теперь сухо, несмотря на юный возраст, в голосе чувствовался металл.

– Простите за откровенность, Ваше Высочество, – Драгомиров прокашлялся, – но ваш брат бездарен и своей бездарностью погубит Россию. Говорил, говорю и буду говорить: сидеть на престоле он годен, но править Россией не способен.

Михаил Александрович захотел возразить, но Драгомиров тут же остановил его:

– Послушайте, пожалуйста, меня. Я видел различных командиров, я знаю, о чем я говорю. Николай был бы неплохим армейским полковником в мирное время, не более того. Но в то тяжелое время, которое нам предстоит переживать, армейскому полковнику средних способностей нельзя доверять дивизию или корпус – ему же доверили куда как большее. А времена предстоят тяжелейшие, грядет новая европейская война, подобная Тридцатилетней, но, пожалуй, пострашнее ее. Я много изучал тот материал, что передал мне, по вашей просьбе, Зубатов. Война, к которой все долго копили силы, война, начинающаяся от случая, от убийства какого-то политика, которого даже не могут вспомнить, война, переходящая в революции и гражданские войны. Миллионные армии, истребляющие друг друга, распад государств – вот что нас ждет. Можно себе представить, как новые Валленштайны проведут свои армии, составленные из сброда и наемников, через всю Европу, разграбляя и уничтожая все на своем пути. Современная артиллерия сметет с лица земли укрепления пехоты, наивно надеяться, что вкапываясь в землю, можно будет остановить армии и превратить сражение в сидение в траншеях.

– Но форты…

– Форты будут блокироваться и затем методично расстреливаться большими калибрами. Конечно, можно вспомнить Крымскую войну, с ее долгой битвой за Севастополь, нещадно бомбардировавшийся англо-французскими войсками и флотом, и то политическое воздействие от нее, которое произошло при вашем деде. Но тогда не было революции, наоборот, патриотический подъем в обществе был высок. Я не верю, что даже с использованием миллионных субсидий в революционизирование общества и организацию переворота в Петербурге Германией, о котором нам рассказали потомки, можно раскачать Россию так, чтобы она разрушилась и погрязла в хаосе. Нет, прежде, должно быть, в жестоких сражениях с врагом будет истреблена кадровая армия, а множество нестойких ополченцев, мобилизованных в ходе войны и не получивших должной подготовки, не имеющих стойкости кадрового бойца, дезертируют и с оружием в руках заполонят страну, чтобы фактически воевать против нее изнутри.

– Простите, Михаил Иванович, но я просто не могу поверить в то, что наш, русский человек сможет обратиться в безумца и разрушать собственный дом.

– Свой ли? Он будет считать дом барским, землю – господской. Мне было тридцать лет, когда по Манифесту освобождали крестьян, и я прекрасно помню тогдашние мятежи и сожжения усадеб, но тогда у крестьян была надежда получить землю сполна – а их дети и внуки выплачивали и будут выплачивать все те же выкупные платежи за землю.

– То есть вы полагаете, – Михаил Александрович резко повернулся к Драгомирову, – что без новой крестьянской реформы нас неминуемо ждет катастрофа?

– Полагаю? – Драгомиров невесело усмехнулся. – Да для меня это очевидно совершеннейшим образом. Равно как и то, что ваш брат не осуществит такую реформу.

– Мой брат… – тяжелый вздох Великого князя был ответом Драгомирову. Они остановились у края платформы и стояли в молчании.

– Ваш брат, – наконец решил прервать молчание Драгомиров, – слишком дорого обходится России. Простите старика за откровенность, но я каждый день молюсь за то, чтобы Господь вразумил Николая и он оставил престол вам.

– Нет, я…

– Постойте, не спешите отвечать. Вот вам чаши весов: на одной Россия и ее будущее, на другой чаше ваш брат, – они вновь неспешно шли по перрону. – По совести огромная Россия должна перевесить одного человека. И она его перевесит, вопрос только – как. Или он сам уступит место человеку более способному, или свалится со своей чаши весов, но тогда и Россия повалится со своей, разбиваясь вдребезги.

– Но я не способен.

– Вы, Ваше Высочество, способны признать себя неспособным, а это очень много. Поверьте, это уже очень много.

– Но я не могу быть прежде моего брата. И я не хочу ждать его скорой смерти.

– Подумайте еще раз – на одной чаше весов он, а на другой – Россия.

– Но будь я на тех же весах, разве я один перевешу всю Россию? Кто угодно, будь он один, не сможет этого сделать.

– Один – нет, конечно же. Но опираясь на преданных людей, людей, готовых ради блага России идти на многое.

– На многое? – Михаил Александрович пристально посмотрел в глаза Драгомирову и тот ответил, не отводя глаз:

– Да, на многое. Например, на арест государя императора и принуждение его к написанию манифеста в пользу брата.

– Молчите! Я никогда, слышите, никогда не выступлю против брата! Если он захочет передать мне престол – я возьму на себя это бремя. Но принуждать его – нет, никогда! Прошу вас оставить этот разговор и более никогда его не начинать!

Они вновь резко остановились.

– Хорошо, Ваше Высочество. Можно принуждать отречься, но нельзя принуждать принять корону.

Они вновь замолчали. Драгомиров думал об убийстве Павла I заговорщиками, сказавшими затем перепуганному Александру Павловичу, императору Александру I: «Полно ребячиться, ступайте царствовать». Драгомиров понимал, что он никогда не станет убийцей государя. Михаил Александрович пытался найти выход из логической западни – Николай или Россия, и не мог его найти. Молчание все затягивалось, и это молчание, эта попытка не говорить о том, о чем не говорить было нельзя, тоже не было спасением.

– К счастью… к некоторому счастью, – Драгомиров прокашлялся, прочищая чуть осиплое горло, – войны начинаются еще до первого выстрела – в кабинетах у дипломатов. К счастью, потому что внешняя политика государства не всегда определяется одним человеком, будь он даже самодержец. Есть еще и министры. Сейчас у нас из союзников одна только Франция, да и то тамошние политики норовят отвернуться от нас. Жизненно необходимо, чтобы Вильгельм и Франц-Иосиф поняли, что будущая война губительна не только для России, но и для Германии с Австро-Венгрией тоже. Начать следовало бы с Франца-Иосифа, уж он-то должен понимать, что значит появление на месте его империи отдельных Венгрии и Чехии. Если Вильгельм лишится австрийцев на правом фланге против нас, если мы сможем хотя бы частично облегчить свое положение, то у нас появляется небольшой шанс. Я думаю, что причиной будущей войны станет какой-то небольшой конфликт между Англией и Францией, подобно тому, как они едва не схватились в прошлом году из-за крохотного поселения посреди Африки. Англичане подтолкнут Германию, наши умники лишь только обозначат движение в поддержку французов, как немцы и австрийцы навалятся на нас, заранее отмобилизовавшись ввиду конфликта с Францией. А мы будем не готовы, как всегда не готовы.