Станислав Лем - Больница Преображения

Стефан почувствовал себя задетым.

- Значит, вам, например, нет никакого дела до массовых облав в Варшаве, до вывоза людей в Германию? Собираетесь ли вы туда вернуться, покинув нас?

- Почему облавы должны волновать меня больше, чем набеги татар в тринадцатом веке? По причине случайного совпадения во времени?

- Не спорьте с историей - она всегда права. Надеюсь, вы не сторонник страусиной политики?

- История выигрывает: таково право сильного, - сказал поэт. - Конечно, будучи для себя целым миром, в лавине событий я подобен пылинке. Но ничто и никогда не заставит меня мыслить, как пылинка!

- А известно ли вам, что немцы провозгласили тезис о ликвидации всех душевнобольных?

- Сумасшедших на свете, кажется, миллионов двадцать. Надо бросить призыв к единению: будет священная война, - сказал Секуловский и лег навзничь.

Солнце припекало все сильнее. Видя, что поэт хочет увильнуть от ответа, Стефан попытался его дожать.

- Я вас не понимаю. При нашей первой встрече вы говорили об искусстве умирания.

У Секуловского явно портилось настроение.

- Где же тут противоречие? Мне наплевать на независимость государства. Важна лишь духовная независимость.

- Следовательно, по-вашему, судьбы других людей...

Секуловский вскочил, лицо его дергалось.

- Ты скотина! - заорал он. - Ты хам!

И помчался вниз по склону. Стефан, раздосадованный до глубины души, чувствуя, как приливает кровь к лицу, бросился вдогонку. Поэт остановился и рявкнул:

- Шут!

Когда они уже подходили к санаторию, Секуловский успокоился и, глядя на стену, заметил:

- Вы, господин доктор, плохо воспитаны; я бы сказал: вы делаетесь вульгарным, когда в разговоре стремитесь непременно меня уязвить.

Стефан был взбешен, но старался показать, что он, врач, прощает больному его выходку.

Через три недели Тшинецкий перешел в отделение Каутерса. Перед началом работы нанес новому начальству визит. Открыл ему сам хирург; он был в слишком просторной синей тужурке с серебряными галунами. Стефан извинился и продолжал заранее заготовленную речь, пока они шли через темную переднюю до гостиной, - тут он ошеломленно умолк.

Первое впечатление - цвет: бронза с чернью и пульсирующими прожилками фиолетового. С потолка свешивались похожие на четки гирлянды из бледно окрашенной чешуи, пол застилал черно-апельсиновый арабский ковер выцветшие гондолы? языки пламени? саламандры? Стен не видно было за гравюрами, картинами в черных рамах, за узкими, как придорожные часовенки, шкафчиками с радужно переливающимися стеклами дверок, на ножках из рогов буйвола. Из ближайшей стены, как клинок из ножен, высовывалась, скаля желтые зубы, пасть крокодила: ни дать ни взять - одеревеневшее хищное растение. Стол очень низкий, покрытый девятиугольником отшлифованного стекла, под стеклом - море янтарных и коричневых фантастических, ни на что не похожих цветов. По обе стороны дверей - шкафы, хаотично забитые книгами: фолианты в кожаных переплетах, замшелые от старости издания с золотым обрезом. Огромные атланты-альбомы с серыми, пунцовыми и пестрыми корешками выглядывали из-за безделушек, занимавших передние края полок.

Каутерс усадил гостя - Стефан все еще не мог оторвать глаз от японских гравюр, древнеиндийских божков и поблескивающих вещиц из фарфора, сказал, что очень рад и попросил рассказать немного о себе: им надо познакомиться поближе. В этой глуши интеллигентные люди - редкость. Желает ли он специализироваться?

Стефан что-то пробормотал в ответ, с удовольствием ощупывая густую бахрому чесучового чехла, который покрывал подлокотники кресла, аэродинамического колосса, обтянутого скрипучей кожей. Постепенно он стал осваиваться; примыкавшая к окнам часть комнаты служила, судя по всему, кабинетом. Над огромным письменным столом висели репродукции и гипсовые маски. Некоторые он знал. Была там целая галерея уродцев: на хилом, улиткообразном тельце - голова без шеи, с лягушачьим раскроем глаз и полуоткрытым ртом, заполненным червеобразным языком. Под стеклом несколько мрачных, отталкивающих лиц работы Леонардо да Винчи; одно - с подбородком, торчащим, как носок старого башмака, и глазницами наподобие сморщенных гнездышек - смотрело на него. Были там замысловато деформированные черепа и чудовища Гойи с ушами вроде сложенных крыльев летучих мышей и косыми острыми скулами. В простенке между окнами висела большая гипсовая маска из церкви Санта Мария Формоса: правая половина лица принадлежала мерзкому оскалившемуся пропойце, левая вздувалась опухолью, в которой плавали выпученный глаз и редкие зубы лопаточками.

Заприметив любопытство гостя, Каутерс начал с удовольствием показывать свои сокровища. Он был страстным коллекционером. У него оказался огромный альбом гравюр Менье, запечатлевших давние способы лечения умалишенных: вращение в громадных деревянных барабанах, хитроумные кандалы с жалящими шипами, ямы с гремучими змеями, пребывание в которых якобы целительно воздействовало на помутненное сознание, железные груши с запирающейся на затылке цепочкой, которые вставлялись в рот, дабы больной не мог кричать.

Возвращаясь от письменного стола к креслу, Стефан заметил на шкафах шеренги высоких банок. В мутном растворе плавало что-то фиолетовое и серовато-сизое.

- Ах, это моя коллекция, - сказал Каутерс и принялся поочередно тыкать в банки черной указкой. - Это - cephalothoracopagus, далее - craniopagus parietalis, великолепный образец уродца, и один весьма редкий epigastrius. Последний плод - это очаровательный diprosopus [латинские наименования сросшихся близнецов разных видов], у которого из неба растет нечто вроде ноги, - к сожалению, слегка поврежден при родах. Есть и несколько менее интересных...

Каутерс извинился и приоткрыл дверь. Донеслось нежное позвякивание фарфора, и вошла госпожа Каутерс с черным лаковым подносом, на котором дымился пунцовый с серебряными ободками кофейный сервиз. Стефан снова изумился.

У госпожи Амелии были мягкий, большой рот и строгие глаза, немного похожие на мужнины. Улыбаясь, она показывала острые, матово поблескивавшие зубы. Красивой назвать ее было нельзя, но взгляд она притягивала. Черные волосы, заплетенные по бокам головы в тугие, короткие косички, раскачивались, словно сережки, под ушами при каждом ее движении; она знала, что у нее красивые руки, и надела кофточку с короткими рукавами; на груди - брошь, аметистовый треугольник.

- Нравятся вам наши фигурки? - осведомился хирург, пододвигая Стефану сахарницу в форме ладьи викингов. - Ну что ж, люди, которые, как мы, отказались от столь многого, имеют право на оригинальность.

- У нас мягко выстланное гнездышко, - сказала госпожа Амелия и кончиками пальцев притронулась к пушистому коту, который бесшумно карабкался на кресло. Очертания ее бедер, очные и мягкие, растворялись в черных складках платья.