Александр Студитский - Ущелье Батырлар-Джол

- Григорий Степанович, добрый вечер!

Петренко поднял голову, обернулся. В тридцати шагах от дороги, среди зеленых рядов кок-сагыза, стоял директор. Его загорелое лицо разрезала белизна зубов, раскрытых в широкой улыбке. Он возбужденно замахал рукой, подзывая к себе Петренко. Задержка была досадна, но неизбежна. Григорий Степанович свернул с дороги и зашагал по междурядьям, стараясь не наступать на листья.

- Привет! - сказал он спокойно, останавливаясь в двух шагах от директора и разглядывая его улыбающееся лицо. - Можно поздравить с каким-нибудь достижением, Анатолий Петрович?

Директор посмотрел на него с торжествующим видом, откинув тыльной стороной испачканной в земле руки свою белую фуражку на затылок.

- Ну? - вопросительно сказал Петренко.

Анатолий Петрович нагнулся. Мелкие комья земли разлетелись or растения, встряхнутого его маленькой рукой.

- Посмотрите! - он протянул Григорию Счепановичу куст кок-сагыза.

Петренко бережно принял растение в руку, взвесил на ладони.

- Граммов сто? - спросил он, тщательно разбирая корни, свисающие от листвы длинными белыми шнурами.

- Я думаю, больше, - ответил с оттенком самодовольства директор, не отводя глаз от растения, словно беспокоясь за его целость в крепких руках Петренко.

- Неплохо! - сказал Григорий Степанович, возвращая корень.

Анатолий Петрович взял растение, положил машинально на землю и несколько озадаченно посмотрел на Петренко. Видимо, он ожидал более бурной реакции своего собеседника.

- Так ведь, это же... тетраплоид! - воскликнул он наконец, не сдерживая своего возбуждения.

- Я так и думал, - с тем же невозмутимым спокойствием ответил Петренко.

- Ну, и что же вы скажете?

- А то, что говорил вам всегда. Вы верите, что воздействием таких веществ, как колхицин и другие яды, можно сразу создавать наследственно закрепленные сорта растений...

- А как же иначе? - перебил его директор с раздражением. - Колхицин действует на делящуюся клетку... Задерживает деление. Аппарат наследственности - хромосомы, вместо того, чтобы распределиться по двум клеткам, остаются в одной... Мы получаем двойной аппарат наследственности...

- Какой там аппарат наследственности, - махнул рукой Петренко. Дайте-ка, - протянул он руку Анатолию Петровичу. - Нет, нет, не то... Дайте лопатку.

Он нагнулся к зелени кустов кок-сагыза, быстро воткнул лопатку под первое попавшееся растение, отвалил пласт земли и поднялся, встряхивая выкопанный кустик.

- А это, - спросил он, расправляя тонкие хвостики корня, - тоже тетраплоид?

- Позвольте, позвольте, - заторопился Анатолий Петрович, - вам попался неудачный экземпляр. Вот я вам сейчас...

Он потянулся к лопатке, но Петренко остановил его движение.

- Да не стоит беспокоиться, - сказал он улыбаясь. - Я верю и знаю, что здесь, - он обвел лопаткой в воздухе полукруг над участком, - имеются и чахлые и мощные корни. Жизненные условия, вот что создает природу организмов. А ваш аппарат наследственности здесь решительно не при чем... По той простой причине, что его в природе нет.

- А что же есть? - резко спросил директор.

- Есть живые организмы, к кроме живого тела со всеми его свойствами, в них ничего нет. Любая частица живого тела обладает наследственностью, или, что то же самое, отличается от других своей природой. И управлять наследственностью, изменять природу растений можно только через посредство внешних условий.

- Но, простите, - хмуро возразил директор. - Я ведь тоже действую внешними условиями.

- Ничего себе внешнее условие! - усмехнулся Петренко. - Этак и удар дубины можно считать внешним условием. Речь идет об условиях, которые воспринимаются организмом через развитие. Да нет, Анатолий Петрович, нам с вами не договориться. Я пошел...

Он аккуратно воткнул лопатку в землю и зашагал по междурядьям.

- А я все-таки докажу вам, что я прав, - крикнул ему вслед директор.

- Желаю удачи! - сказал через плечо Петренко останавливаясь. - Пусть ваш тетраплоид окажется лучшим из всех форм кок-сагыза! Производству от этого будет только польза.

Он кивнул головой Анатолию Петровичу и вышел на дорогу.

ПЕТРЕНКО остановился у своих делянок, недовольный, раздраженный. Разговоры с директором на темы о наследственности, о переделке природы растений всегда вызывали в нем смутное ощущение какой-то стены, какого-то непроницаемого занавеса, сквозь который не проходят слова убеждения. Затхлая академическая ученость, прочно замкнувшаяся в своей ограниченности, словно теряла слух, когда раздавался голос опыта, практики. Петренко недоумевал, как можно было не понимать и не принимать в расчет при выведении новых сортов растений могучего действия внешних условий - света, температуры, влажности, состава почвы. В его сознании не укладывалась мысль, что изменения живых существ, вызываемые этими условиями, - это одно, а наследственность другое. Так думал директор станции Мирович. И как ни старался Петренко поколебать эти его воззрения, Анатолий Петрович оставался при своем убеждении.

Оно росло и укреплялось долгими годами работы над растительными организмами в тиши лабораторий, теплиц и вегетационных домиков... Мирович был физиологом растений и смотрел на практиков-растениеводов, воспитанников Тимирязевской академии, с недосягаемых высот своего университетского образования. Оно подавляло его самого и мешало критически относиться к необозримому потоку необычных новостей, щедро льющихся со страниц иностранных журналов. В большую заслугу себе, как директору станции, Мирович ставил то, что ему удалось подписаться на множество зарубежных изданий.

Вечерами, поднимая голову от микроскопа, Петренко бросал взгляд на окно директорского кабинета. И неизменно видел одну и ту же картину: лампу, горящую на столе, развернутую тетрадь журнала и голову Мировича в тени зеленого абажура. Директор читал. А наутро являлся в лабораторию Григория Степановича с новыми подкреплениями своих воззрений.

Спорить было бесполезно. Петренко мог только удивляться, как живучи представления, рожденные более полувека назад без всякой основы и выросшие в полном отрыве от животворных сил практики и все более и более расходящиеся с данными лабораторного эксперимента.

Знакомство с этими представлениями Петренко получил еще на первых курсах Тимирязевки. Вчерашнему колхознику, привыкшему к бережному, заботливому уходу за основой колхозного благополучия - семенными полями, - были странны и непонятны законы, утверждающие, что никакой уход не в состоянии изменить наследственность, заключенную в семени. Петренко ломал голову над правилами, утверждающими, что и при скрещивании растений наследственность не меняется, таится до следующего скрещивания в особых частицах тела и проявляется только в следующих поколениях, когда вдруг во внуках выступают неизменные черты дедов и бабок. Это называлось "расщеплением признаков".