Александр Щербаков - Кукушонок

А сам Мазепп в сокрушении всех надежд, которое обнаружится при следующем его маршруте в расчетную точку встречи, обратится к страховому пулу за суммой в сто пятьдесят миллионов. Именно на такую сумму застрахована «звезда Ван-Кукук». Само собой, вся эта сумма уйдет на расплату по кредитам, не будет Мазепке ни островов с золочеными причалами, ни райских гурий по беседкам. Но «Семья» останется «Семьей», отторгнув, как ящерица, слишком наросший хвост, лишавший ее верткости.

Вон оно как мы, люди, обходимся с небесными дарами! И вряд ли заслуживаем за это похвалы.

А вот на месте «ферст мэна» я счел бы такое решение гениальным, окончательно зауважал бы Мазепку и закатил бы в его честь роскошный пир: десяток перепелиных яиц всмятку и бокал шампанского.

На своем месте я даже не имею права огорчаться. Ведь я сделал все, чтобы отнять «звезду» у битюга. И насколько понимаю, по неведению здорово подпортил ему, потому что простое и ясное дело о выплате страховой премии теперь будет ненужным образом осложнено действиями Верховного комиссариата по моему доносу — будем, наконец, называть вещи своими именами. Глупо все вышло, ну, да что уж…

На месте Недобертольда я просто пожал бы плечами. «Звезда» как таковая его уже не интересует. Его успехам откроется желанная лазейка к гласности, образцов «снулого урана» для доказательства его правоты и публику дивить на Земле больше, чем достаточно, во все «ниверситеты» раскатаны ему теперь ковровые дорожки. Надеюсь, что до поры: пока, покорпев над «Ежегодником ООН», какой-нибудь воструша не призадумается над моим доносом и не сообразит, в чем фокус. И не оповестит мир о том, какое сокровище мы потеряли.

Со мной все ясно. Если не вмешается «ферст мэн». Но с какой стати ему, чистюле, вмешиваться? Он и знать не знает о наших событиях. А я его не извещу. Даже если захотел бы, вряд ли успею.

Завтра в десять утра Недобертольд официально доложится Мазеппу. Возможно, при том буду присутствовать я. Потом мы останемся вдвоем с битюгом и настанет час моей исповеди. Устал я тянуть и не желаю больше юлить перед битюгами.

Очень противно. Я не думал, что будет так противно. Но три шага вперед из строя сделаны, надо тянуть ручки по швам и говорить, зачем вышел. Не плестись же молча обратно в строй.

Оформить, что ли, отвлеченья ради какую-нибудь Элизину болтовню?

Имею возможность запечатлеть концовку нашей беседы с битюгом.

Очень странное чувство: будто меня уже здесь нет. Или я не по полу ступаю, а в то же время вот он, я. Могу стульями швыряться, орать — только никто не услышит, не увидит, не удивится, не спросит, чего это со мной.

— А знаешь, мне легче стало, — сказал Мазепп. — Там, на «звезде», руки делали, а душа вон просилась. Из-за Науки да из-за тебя, что я с вами в молчанку сыграл. Будто я вас обижаю. Сам в дело не спрося втащил и сам не не спрося вышибаю. А так — легче. Ты ведь сделал мне то же, что я тебе. И решил, по сути, то же, что и я, и так же без меня, как я без тебя.

— Мазепп, ты подумай: мы все трое, каждый сам по себе, сделали все, чтобы закрыть лавочку. Как по-твоему, это что-нибудь значит или нет?

— Может, значит, может, нет, да я сейчас не про то. Ты закрыл — и линял бы сразу под жилет к губернатору. Или там в посольство, или к «ферсту». А ты ко мне явился. Зачем? Чтоб ты, значит, был святой, а я, трудящий человек, смотрелся бы как последний гад? Вот это нехорошо, светик, вот тут у меня к тебе претензия, вот тут обидел ты меня. Но и я тебя обидел, пусть по-другому, но обидел. Стало быть, в расчете мы и сдавай дела.

— Нечего мне сдавать, Мазепп.

— А и то. Мордой об стол у нас дела. Только скажи, как на духу, ты веришь, что Наука прав?

— Думаю, что прав, — утешил я его ложью в своем последнем слове; гадко стало, и я поправился: — Верней — нам с тобой здесь, в подполе, снуленький не дастся, это уж всяко так.

— Поторопился ты. Но ты же от любви, а не от злобы. Я понимаю. По мне, так на тебе миллион за службу-дружбу с доставкой за мой счет туда, откуда тебя вынул. И я так и скажу, можешь верить. Но ведь я там не один, светик, там голов много, и в каждой мысля своя. Уж как решат, светик.

— Я без претензий, Мазепп, и суетиться не буду. Убрал бы только от меня Анхеля, уж так он надоел, мочи нет.

— Не могу, светик. Не поймут.

На том и расстались. Все. Всем доброго утра, а мне спокойной ночи.

С1–3:

Прошел осел по потолку,И было начихать ослу,Что он ПРОШЕЛ ПО ПОТОЛКУ,А не по луже на полу.[4]

Я это прочел. Это и неправда, и правда, но за них вместе заплачено ценой, лишающей меня, живого, права бить себя в грудь, требуя отделения одного от другого. Тем более что единственный свидетель противной стороны не в силах сказать большего или иначе, чем сказал.

Так пусть это ждет, пока мы не сравняемся в немоте. А потом пусть идет в мир, и единственное, чего я хотел бы, так только того, чтобы наш суд, если он когда-нибудь состоится, не сделался очередным посмешищем суеты.

Примечания

1

Проведя поиск по Основным идентификационным признакам — далее «ОИП», процессор отказался приравнять эти стихи к стихам какого-либо из 83 хорошо известных отечественных и/или иностранных поэтов — далее, соответственно, «ХИ-ОП» и/или «ХИ-ИП», — включенных в стек для опознания.

2

По ОИП процессор приравнял эти стихи к стихам ХИ-ИП, жившего 103 лет тому назад, в современной полиреверберативной интерпретации, см. также «Варьирование некорректное». Однако полуторачасовой поиск варианта-прототипа оказался нерезультативен, что делает весьма сомнительным тезис о непринадлежности данных стихов данному автору.

3

Принадлежность этого опуса перу автора записок прогоном по ОИП не проверялась. Его палиндромического построения сам я не заметил, и это был единственный случай, когда отнесение текста к поэтическим было проведено экспертом. «Могу назвать десяток ХИ-ОП, которые весьма позавидовали бы автору, — заявил эксперт. — В добровольно вздетых веригах автор изворачивается предельно изящно, так что все это имеет приемлемо четкий трагикомический смысл». — «А это не машинные стихи?» — спросил я. «Хотел бы я заловить чудака, способного обеспечить такой результат на машине за рационально мыслимое время! Я бы половину лаборатории уволил и ходил вокруг него на цыпочках», — ответил эксперт, известный в своих кругах алгебраист-поэтолог.