Геннадий Гор - Глиняный папуас

- Отец мой тоже иногда так думает. А иногда он приходит в отчаяние от того, что загадка почти неразрешима.

Мы постояли с Громовым в коридоре у шкафа, на котором торчало несколько желтых древних человеческих черепов. Было тихо и немножко загадочно и казалось даже, что черепа прислушиваются к нашей беседе.

Потом Громов сказал:

- На улице льет дождь.

И посмотрел на мои ноги в новых сандалетах.

- А мне казалось, что ты в ботинках пришел на микропористой подошве.

- Это не я. Ты ошибаешься. Это мальчик.

- А ведь верно. На его ногах я видел твои непромокаемые ботинки. Не бойся, не пропадут.

- Знаю. Но костюм в химчистке все-таки почему-то пропал.

- Случайное совпадение,- сказал Громов.- Или по ошибке выдали другому, спутав его с тобой.

- А не могли,- спросил я,- его случайно со мной спутать? Он так похож на меня, особенно когда был без усиков.

- Ты с ума сошел? Он никуда не отлучается, кроме прошлого.

- Значит, он может вернуться обратно в меловой период?

- Это еще нуждается в доказательстве. Но мы и это узнаем.

- Когда?

- Когда мой отец закончит докторскую диссертацию. Его приглашали в Сибирский филиал Академии наук. Там и без докторской с ним будут считаться. Но он отказался.

- А здесь? Разве здесь не считаются?

- Не особенно. И все из-за этой находки. Ее здесь считают почти за шотландского плезиозавра. Понимаешь?

- Понимаю. Думают, что все это липа.

- Ну, пока! - сказал Громов.

- Пока!

На улице моросил дождь. Когда я подходил к дому, я невольно остановился возле газетного киоска. Там толпилась очередь за "Неделей", "Техникой молодежи", "Искателем" и другими остро дефицитными изданиями. Я невольно усмехнулся и подумал, что в дефицитных изданиях, которые они ждут под дождем, нет ничего про мальчика и по будет до тех пор, пока отец Громова не закончит свою докторскую.

- Где ты пропадал? - спросила меня мать, открыв дверь.

- А что?

- Костюм твой нашелся.

- Какой?

- Который пропал в химчистке. По ошибке отдали другому. А он вернул.

- А тебе не описали наружность того, кто вернул?

- Мне это ни к чему. Наружность описывают, когда вор. А это был честный человек и все произошло по недоразумению.

Я много думал о судьбе мальчика (копии). Меня немножко тревожило его будущее. Неужели ему, действительно, суждено стоять в музее, не двигаясь, как все другие экспонаты, сохраняя одно и то же выражение лица и не имея права даже переменить позу? Все это как-то не укладывалось у меня в голове, но продолжало почему-то тревожить.

- Отчего ты такой унылый сегодня? - спросил меня Витька недалеко от учительской.

- Ни отчего,- ответил я.- Просто так.

- Не выдумывай. По лицу вижу, что есть причина.

И тут я не выдержал, рассказал Витьке и про свои встречи с мальчиком и про свои опасения.

Витька выслушал меня, хмыкнул носом, а потом сказал бодрым голосом:

- Ничего с ним не станет. Постоит.

Меня просто удивило это равнодушие и бессердечие.

- А ты когда-нибудь пробовал стоять так в одной позе, как памятник?

- Но я же не копия, не находка, не экспонат. Я живой.

- Он тоже живой.

Витька оглядел меня с ног до головы, а потом покачал головой:

- Винтики не работают? Несешь антинаучную ахинею. Форменный обыватель!

- Живой он! За это я почти ручаюсь.

- Опять со своим честным словом! А факты? Доказательства? Аргументы?

И Витька круто повернулся и пошел не спеша в класс.

Действительно, он был прав. Но почему я не хотел с ним согласиться? Из самолюбия, из упрямства? Нет. Все было против меня и против мальчика, но я все-таки не сдавался.

На Витьку это все же произвело кое-какое впечатление, оставило след в его душе.

- Послушай,- сказал он мне на большой перемене.- Ты, кажется, говорил, что с ним там в кабинете великий русский путешественник Пржевальский?

- Не сам! Только портрет.

- Я знаю, что не сам. Сам давно умер. Я не к тому...

И Витька задумался. И лицо у него стало другое, совсем такое, какое было в больнице имени Куйбышева, в палате травм и несчастных случаев, после того, как в него попала стрела, пущенная глиняным папуасом.

Я не мешал Витьке стоять и думать. Я терпеливо ждал и надеялся. На что? Может, я рассчитывал, что Витька согласится со мной и поверит?

Наконец Витька нарушил молчание.

- По теории вероятности,- сказал он,- такой случай, как с мальчиком, потребовал бы слишком много времени.

- Сколько? - спросил я.

- Несколько сот миллионов лет. А с мелового периода нрошло только несколько миллионов. Понял? Значит, случай такой невозможен.

- Вполне возможен,- настаивал я.

- Нет, невозможен.

- Возможен,

- Для обывателя все возможно,- сказал Витька.- Даже чудо.

- Я не обыватель. Чудес не бывает.

- Возможны и чудеса. Но каждое чудо требует на свое осуществление столько времени, что это даже невозможно себе представить. А время у всех ограниченное, даже у природы.

С этим я спорить не стал. Витька гораздо больше меня знал про природу из справочников и энциклопедий.

Не знаю почему, но тут черт меня дернул похвастаться:

- А знаешь, на кого похож мальчик? - спросил я вдруг Витьку.

- Знаю,- ответил Витька.- На Эйнштейна.

- Нет. Не угадал,- сказал я.

- Ну, тогда на Дарвина.

- Да Дарвин же с бородой, старик. А он мальчик, почти наш ровесник.

- В детстве и Дарвин был мальчиком. Так на кого?

- А ты угадай.

Витька подумал и вдруг выпалил:

- Может, на Громова? Впрочем, сомневаюсь. Громов чистюля. И кроме того, задаваться любит.

- Не угадал,- сказал я.- Он похож на меня. И даже костюм точно такой, как у меня.

Тут Витька расхохотался и сплюнул.

- Типичный идеалист,- сказал он.- Все кажутся. А только ты один не кажешься, а существуешь. Ты, да еще мальчик в твоем костюме.

Он хмыкнул носом и пошел туда, где стояли Девяткин и Десяткин, теперь оба с усиками, один с рыжеватыми, а другой с неопределенного цвета. Витьку вечно тянуло к Девяткину и Дссяткину, да еще к стройному интеллигенту, сразу похожему на всех.

Но хватит о Витьке, о Девяткине с Десяткиным и об интеллигенте тоже! Все они одного поля ягоды, хотя и не только кажутся, но и существуют. Довольно о них! Но Витьке тоже! Мы с ним в тот день окончательно поссорились. И я был в очень плохом настроении всю неделю. И не из-за двойки, которую схватил у англичанки, а просто так, ни из-за чего.

В конце недели стало чуточку веселее, И я забыл про двойку и про Девяткина с Десяткиным, которые каждый раз, завидя меня, цочему-то подначивали и хохотали. Забыл я про них. Дело в том, что я узнал ужасно хорошую новость.

Я встретил Громова. И где? В музее, возле папуаса.