Кшиштоф Борунь - Восьмой круг ада

Старик отрицательно покачал головой.

- Ошибаешься, сын мой. Это не дьявольское дело. Это создал человек своим трудом и выносливостью. И бог благословил его.

- И ты можешь так говорить! Нет, я лучше тебя знаю!

- Гордыня говорит в тебе, сын мой. Гордыня и незнание.

Мюнх занес было руку, чтобы ударить старика, но опамятовался. Опустил покорно голову.

- Благодарю тебя, господи, за то, что ты уберег меня от греха. Я прах только и слизень. Но если господь наш пожелает... Отец! Не гордыня это! Нет! Ты не знаешь, что я пережил... Пучина чистилища - ничто! Хоть и там дано мне было пребывать. Тут, на Земле, начинается испытание! Труднее всего побороть самого себя... Ущербный дух свой и грешное тело. Знаешь ли ты, отец мой, что прежде, чем у меня открылись глаза, стоял я на краю пропасти адской?

- Сын мой. Откройся мне.

- Страшный грех лежит на моей душе. Каким покаянием могу я смыть его? Заслужил ли я прощения?

- Знаю, жизнь твоя не была легкой. На ней кровь и огонь... Но это прошло и не вернется. Да и не ты был виновен в этом...

- Не то, отец... Я согрешил... слабостью. Разве можно меня оправдать? Я не хотел знать Истины. Не хотел помнить, что совершенство тела редко идет в паре с совершенством души. Отец мой! Я любил ее как святую! Я целовал край ее одежды... Неужели я был так слеп? Сатана мог ослепить меня только потому, что я сам дал согласие.

- О чем ты? Я не понимаю.

- Я любил... ведьму! Бог простит меня?

- И поэтому ты убежал?

- Нет, отец, я не убежал. Я знаю, что обязан... спасти ее душу. Хотя бы и против ее воли... В ущерб ее телу!

Старик встал.

- Ты думаешь, бог ликовал, видя пылающие костры? - бросил он саркастически. - Думаешь, во имя его следует нарушать пятую заповедь?

Мюнх на мгновение опешил.

- Бог страдает, теряя душу человека. Тело же смертно и слабо... Не о нем следует печься... Наша цель - спасение души! Скажи, отец мой, что стало с церковью? Где ее сила и непреклонность в служении делу божьему? Растут ли ряды борющихся?

- Не в числе суть...

- Так каков же, по-твоему, смысл существования церкви?

- Помогать людям творить добро.

Модест изумленно смотрел в лицо старцу.

- И это говоришь ты?! И ты... тоже? То же самое... То же самое... Неужели ты слеп? Или продал свою душу? А может, ты скажешь, как тот лживый исповедник, что никогда не было и нет продавшихся дьяволу еретиков и ведьм? Что времена, когда церковь наша в полной славе и силе преследовала ересь и громила дьявола, это времена упадка?

- Пятая заповедь, сын мой! Даже во имя господне не следует ее нарушать!

- Значит, ты утверждаешь, что отцы святых соборов, покровитель ордена нашего святой Доминик, Верховная Конгрегация... - он осекся, пораженный собственной мыслью.

- Не нам их сегодня судить... - сказал старец, задумчиво глядя на огонек лампады.

Воцарилось молчание. Инквизитор неподвижно стоял, упорно глядя в лицо пожилого человека, словно ожидая продолжения. Его губы беззвучно шевелились, и вдруг с них сорвалось только три слова, три слова, полных отчаяния и ужаса:

- Кто ты?! Скажи!

На губах старца появилась загадочная улыбка.

- Кто я? Ну, а как ты думаешь, сын мой? - ободряюще спросил он.

Глаза Мюнха расширились, в них появилось изумление. Он резко отскочил от старца, заслоняя руками лицо, а с губ его слетел хриплый вопль, отразившийся глухим эхом от стен и потолка часовни:

- Прочь! Прочь, сатана!!! Изыди!

Зажглись все лампы. Из ризницы выскочило несколько мужчин в сутанах. Двое подбежали к Модесту, пытаясь схватить его, третий подскочил к старцу.

- Ваше Святейшество! Он ничего не сделал с вами?

Старец стоял, опираясь спиной о колонну. Его бледное лицо внешне оставалось спокойным. Только рука, нервно сжавшая поручень кресла, говорила о том, что он пережал минуту назад.

- Я предупреждал Ваше Святейшество, что это сумасшедший! Хорошо что мы успели...

Старец поднял руку и с трудом проглотил комок.

- Ничего... Ничего страшного, - сказал он тихо. - Отпустите его! приказал он священникам, державшим инквизитора за руки.

Мюнх стоял, словно окаменев, даже не пытаясь сопротивляться.

- Уже светает, - сказал старец, глядя в окно. - Пора на мессу. Пойдемте. И ты с нами, сын мой, - обратился он к Модесту.

Тот полубессознательно посмотрел на папу и вдруг, словно получив страшный удар, подскочил к двери, пинком распахнул ее и выскочил из часовни.

Он бежал все быстрее. Только бы подальше, только бы быстрее... Отзвуки ударов ботинок о паркет отдавались многократным эхом в пустых залах и коридорах, наполняя сердце страхом. Ему казалось, что его пытаются схватить тысячи рук... Они все ближе... ближе...

Наконец он выбрался на площадь. Из последних сил пробежал еще несколько десятков метров и упал у основания египетского обелиска, на вершине которого воинствующая церковь много веков назад поместила свой победный знак.

Он долго лежал без чувств. Солнце уже позолотило ватиканские холмы, когда он очнулся и осторожно поднял голову. В глубине, за фасадом гигантской церкви горел купол Базилики Святого Петра.

Чья-то рука коснулась его плеча. Он повернул голову и замер.

Рядом, на мраморной плите, сидела Кама.

- Ты пришла? Ты пришла за мной? - прошептал он.

- Да. Я прилетела за тобой.

Он промолчал. Нервно сжал веки, чувствуя, как кровь пульсирует в висках.

Он знал, что ему уже не освободиться. Разве что...

13

Профак Гарда положил свою широкую ладонь на руку Камы и тепло, по-отцовски пожал ее.

- Не унывай, девочка! - сказал он сердечно. - Ты сделала все, что могла.

Она смущенно взглянула на ученого.

- Если бы я была уверена...

- А чего ты еще хочешь? Будь он моложе или обладай природными способностями, может быть, существовал бы какой-то шанс... Впрочем, трудность не только в том, что его сознание тридцать с лишним лет оставалось в узком, замкнутом кругу мистических понятий и схем. Мы не требуем от него чего-то сверхъестественного. Вполне достаточно было бы йоты критичности, тогда адаптация была бы лишь вопросом времени.

- Ты думаешь, пять месяцев слишком короткий срок? Интенсивность поглощения информации с помощью примененных мною технических средств привела к тому, что эти пять месяцев были равноценны по меньшей мере двум или даже трем годам жизни.

- Два, три, даже десять лет не меняют дела. Нельзя забывать, что для него согласиться с современным состоянием мира значит больше, чем просто отказаться от многих устоявшихся схем и понятий. Ведь, как только он поймет, что все его деяния во имя бога были ошибкой, ему придется признаться, что он был не праведным судьей, а убийцей и мучителем невинных. Мы слишком многого от него требуем.