Владислав Романов - Замок с превращениями

- Посмотришь, - пожал плечами Азарий Федорович.

Маша принимала заплыв по четвертой дорожке, а рядом с ней разминалась тридцатилетняя женщина с крепким спортивным телом и, окинув насмешливым взглядом "полутумбочку" Машу, ее соперница с вызовом проговорила:

- В Сиэтл поедет только один из всех заплывов, а тут, я знаю, есть и два мастера по плаванию, маскирующиеся под любителей. У меня-то в свое время был первый, поэтому шансов у нас с тобой, девочка, ни-ка-ких!..

Прозвучала команда "На старт!", и Маша взобралась на возвышение. Ее не волновал Сиэтл, ей хотелось просто поплавать. Стартовала она удачно и легко: пролетела ласточкой несколько метров над водой и, погрузившись в нее, сразу же сделала первый энергичный гребок. И сразу почувствовала, как тело мгновенно вынесло вперед. Еще гребок, третий, четвертый, и восхищенный рев трибун донесся до ее слуха. И только тогда она все поняла: ее несла вперед та самая энергия, которая накопилась в ней за время поездки.

Это был стремительный и ошеломляющий всех заплыв. К концу первых пятидесяти метров она обогнала соперниц почти наполовину.

- Слушай, она побила все союзные рекорды на первых пятидесяти метрах! - пробормотал Пал Андреич Сидоркин, стоя рядом с Крюковым. - Как ее фамилия?!

- Маша Петухова, - сообщил Азарий Федорович.

На втором отрезке Маша чуть сбавила темп, понимая, что если она закончит с такой же скоростью, то произойдет скандал. Но даже притормозив, она все равно закончила стометровку с новым рекордом Европы для женщин.

- Сколько ей лет?! - заикаясь, спросил Сидоркин.

- 13 с хвостиком...

- Невероятно! Ты ее тренируешь?!

Крюков кивнул.

- Будем вдвоем! - решительно заявил Сидоркин, но Крюков столь презрительно взглянул на Сидоркина, что тот покраснел.

- Я имел в виду, чтоб Москва не перехватила!.. - пробормотал Сидоркин.

Соперница Маши по третьей дорожке пришла пятой. Но когда она увидела на табло время своей соседки-"полутумбочки", то перворазряднице стало дурно.

- Уже рекордсменок Европы стали в группы здоровья засовывать! проворчала она, вылезая из воды. - Ну вот где она, правда-то?!

Возвращалась Маша из бассейна вместе с Крюковым. Он быстро отшил Сидоркина, который предлагал ей завтра же отправиться в Сочи на сборы вместе с мамой, но Азарий Федорович только цыкнул, и Сидоркин исчез.

- А где мама? - вспомнила Маша. - Почему ее нет?

- А у нее это... профсоюзное собрание!.. - нашелся Крюков, и Маша поняла: врет. Он нарочно все это устроил, чтобы поговорить с ней наедине. Разве не так?..

- Так, - неожиданно проговорил Азарий Федорович, и Маша вздрогнула: ведь разговаривала-то она сама с собой. И хоть знала, что для Великих Магов такие вещи, как подслушивание чужих мыслей, ерунда на постном масле, а все же... Непривычно, одним словом.

Они вышли и медленно пошли сквером домой.

- Книги лгут! - помолчав, вздохнул Азарий Федорович. - Самые настоящие бароны Мюнхгаузены - это сказочники. Они лгут, не стесняясь, ради того, чтобы напугать малолеток да позабавить их. Но самое скверное во всей этой истории, что они взяли мое имя и ославили на целый свет!..

- Вы что, не Великий Маг?! - удивилась Маша.

- Это уже потом... Собственно, книжки и сослужили мне нечто вроде рекомендации. Так что я Маг поневоле. А Эльжбета знает всю мою жизнь, поэтому и верит. Должны поверить и вы, Машенька!..

- Я верю вам, - сказала Маша.

- Нет, вы не верите, вы сказали эти слова, чтобы отвязаться! Ведь так?!

Маша не ответила. Стал вдруг падать снег, и Маша, очнувшись, с ужасом увидела, что вокруг белым-бело, а они идут по заснеженному скверу. На Маше ее старенькое зимнее пальто, в руках коньки.

Маша остановилась как вкопанная и не могла выговорить ни слова.

- Зачем?! - прошептала она.

Снег вдруг стал таять, и через несколько секунд все деревья вмиг расцвели, и снова вернулась буйная весна.

- Ты вспомнила о зиме, как вы шли с папой по скверу и падал снег, сказал Азарий Федорович. - Я просто оживил твое воспоминание. Это также легко, как карточный фокус для иллюзиониста. Но я не хочу больше быть Великим Магом, Машенька. Я устал, и тоска по Эльжбете грызет меня по ночам. А спасение в твоих руках. Но вы злое поколение, вы выросли, не зная, что такое милосердие, вы исповедуете только ту справедливость, которая требует око за око. Другой вы признавать не хотите! И мне страшно жить о вами!..

Крюков растворился, точно его и не было. Маша оглянулась и увидела Лаврова. Он плелся следом метрах в десяти.

- А где старикан-то?! - удивился Лавров, оглядываясь вокруг. - Ты же с ним шла...

- Тебя он вызвал?! - спросила Маша.

- Кто?! - не понял Лавров.

Маша не ответила.

- Что происходит?! - возмутился Лавров. - Это что, не сон был?

- О чем ты?..

- Ну полеты эти, электричество? Я думал, что все это мне приснилось... Ты что, на диете сидишь?! Совсем исхудала?!

- А тебе-то что?! - возмутилась Маша.

- Ничего! Я просто хочу знать, на каком я свете! Чертовщина какая-то!..

- Знаешь, иди, Вася, гуляй! Мне надоело с тобой разговаривать!

Маша ускорила шаг, а Лавров, остановившись, догонять ее, к Машиному огорчению, не стал, а повернул назад.

- Козел! - раздраженно проговорила Маша и тотчас оглянулась: на том месте, где стоял Лавров, жалобно блеял старый козел.

- Нет-нет! - сказала Маша. - Не надо, пусть он снова станет Лавровым! - Она взмахнула рукой, козел исчез, а на его месте опять возник Лавров, недоуменно закрутив головой. Маша перевела дух и уже бегом побежала домой.

Глава 12

Продолжение истории о Змейке, Азриэле и Ганбале

Казалось, вся нежность и ласка Вселенной обрушилась на Азриэля. Он не мог дождаться ночи, каждый день откладывая свой визит к баронессе, чтоб сообщить ей о внезапной смерти ученого-алхимика Ганбаля, который по поддельному, но искусно сработанному завещанию обязал похоронить себя в своем подвале, а имущество передавал верному помощнику и ученику Азриэлю фон Креуксу. В этой мелкой работенке проявился неожиданный талант Азриэля: он так умело скопировал буквы, завитки и закорючки, что подпись Ганбаля на завещании не отличила бы самая суровая судейская проверка.

Змейка не отходила от него ни на шаг. Грелась у него за пазухой, сидела на плече, ходила с ним за водой, в сарай за дровами, наставляла его в приготовлении обеда, постоянно прибавляя ко всем словам: "любимый мой!", "повелитель мой!"

Приходила ночь, тело ее оживало, и они предавались столь изощренным ласкам, столь чувственным и сладостным, что не замечали, как пролетала ночь.

- Какой я был глупый, что польстился на толстую баронессу! - то и дело восклицал Азриэль. - Но если и через пять лет ты сможешь быть такой, как сейчас, то мы умрем от голода в этой спальне!..