Ирина Скидневская - Звездные мальчики

— Помоги, Арина, корова чахнет и чахнет, погибает совсем, три дня по полчашки молока выдаиваем взамен обычного ведра… Полечи…

Пошла я на коровку ту посмотреть. Батюшки… Вымя больное, чужими пальцами исхватанное.

— Что ж, — говорю, — Матрена, плохо дело, ведьмина это работа.

Та охнула, что делать, спрашивает. Научила я их с дочкой:

— Вечером, как подоишь Зорьку, молоко налей в кошачье блюдце. Двери с Дуняшей заприте, а окна хорошенько шторами прикройте. Сядьте за стол за шитье, блюдечко под ноги поставьте, а сами колите иголками в молоко, пока в дверь не постучат — значит, ведьме невмоготу стало, искололи вы все ее тело. Дверь откройте, но вид сделайте, что шитьем заняты, а на блюдце даже и не смотрите. Если тот, кто пришел, начнет у вас что-нибудь просить, хоть глоток воды, не давайте, придумайте что-нибудь и откажите. Уйдет человек, вы с полчаса подождите, да смотрите, не болтайте ни слова, молчите, как немые. Осторожно в окно посмотрите. Коли увидите, что далеко тот, кто приходил к вам, опять колите иголками в молоко, что есть силы. Если и во второй раз придет тот же человек и начнет опять что-нибудь просить, как ни в чем ни бывало дайте, и уж больше ничего не делайте. А утром ко мне, Матрена, приходи, расскажешь, что было.

Назавтра, чуть свет, по свежему снегу прибегает Матрена.

— Все сделали, как ты велела, и пришла Настасья, соседка, сначала луковицу попросила, а вскоре за веретеном принесло ее. Больше никого и не было. А как веретено я ей дала, — говорит Матрена, — ушла она, я шторку-то чуть отодвинула, вслед ей посмотреть, а она стоит на сугробе и в наше окошко заглядывает. Взглядами мы с ней и столкнулись. Я прямо обмерла, от неожиданности да со страху… Чего стоишь-то здесь, спрашиваю, а она недобро так усмехнулась, зыркнула на меня еще раз глазищами своими черными злыми и пошла. Ой, Петровна, боюсь я до смерти, изведет она нас теперь…

— Что за Настасья? — спрашиваю.

Оказалось, у соседа Матрениного, Митрофана-кузнеца, сын, Иван, женился недавно. Перед этим все на Дуняшку заглядывался, красивый парень, рослый, работящий. Думали, всё уж у них с Дуняшкой сладилось. А поехал по делу в соседнюю деревню, на постоялом дворе и встретил Настасью, дочку хозяев.

— Через день привез ее домой… Женюсь — и все тут. На Дуняшку больше и не смотрит. Сколько слез девка пролила… Ясно теперь, — раздраженно добавила Матрена, — приворожила его эта ведьма!

— Ну, а Настасья эта какова? — спрашиваю.

Матрена губы поджала, мол, неткаха-непряха. Неумеха, значит. Зазвала я к себе кузнеца, спрашиваю:

— Как, Митрофан, семья твоя поживает? Все ли у молодых ладно? Не заболела ли Настасья?

— Да вчера вечером, — говорит, — прихватило её, всю ночь стонала да охала… А так — все живы-здоровы, спасибо.

— А не было ли чудес каких раньше? Что-нибудь необычное не происходило у вас дома, нет?

Посмотрел он на меня удивленно, подумал и говорит:

— Постой-ка, Арина Петровна, я кое-что вспомнил. Я сейчас за сыном схожу.

Привел Ивана. Стоят оба, переминаются с ноги на ногу.

— Ну, — говорю, — вы долго на меня смотреть будете?

— Да не знаю, как начать, расскажи сначала ты, Арина Петровна, зачем ты знать это хочешь.

Я рассказала им историю с Матрениной коровой. Иван задрожал, как осиновый лист, а кузнец в сердцах шапкой об пол.

— Я, — говорит, — Ивана с женой летом, в самый сенокос, послал на нашу делянку траву косить, а они через два дня домой возвращаются. Ваня мне говорит: "Все, батя, скосили." — А сам в глаза не смотрит. — "Как это, спрашиваю, — сын, вы так быстро управились, когда там работы на неделю?" Молчит. Поехал я сам туда посмотреть. И вправду, все скошено, трава такая густая, сочная в это лето вымахала. Вот мы с бабой моей потом все удивлялись, она плакала даже, мол, не к добру это…

Тут Митрофан на сына прикрикнул: "Говори, как дело было!" Иван и рассказал:

— Косил я днем. Настасья помогала так-сяк. Ну, спать легли. Утром встали, я гляжу — все скошено. Что такое? "Да я, — говорит, — Ванюша, ночь не спала, все косила, косила…" — "Дрыхла ты, — говорю, — а не косила, руки свои покажи!" — Смотрю, а руки белые, и ни одного мозоля… А она смеется только…

Кузнеца всего так и передернуло:

— Черти ей, мерзавке, накосили!

Ваня стоит, на себя не похож.

— Ну, что, — говорю, — Митрофан, сам ее поучишь, или мне это сделать?

— Сам… — отвечает. — Завтра, как на сход все придут…

Ивана затрясло всего.

— Не пойду я, батя! Люблю я ее, проклятую…

— Пойдешь, — говорит Митрофан. — Ты эту нечисть сюда привез, значит, на тебе вина лежит. А за сына отец в ответе, поэтому и я с тобой вместе завтра ее учить буду.

Поклонились и ушли понурые.

— Ну, — улыбнулась Арина, — хватит разговоры разговаривать, дело стоит. В следующий раз доскажу. Давайте-ка горшки наши посмотрим…

Тики помог Арине вынуть горшки из печи. Закаленные жаром, они были чудо как хороши, но Рики на них даже не взглянул и расстроился до слез:

— Бабуленька, расскажи сейчас, как ведьму проучили, вдруг и я когда-нибудь с ведьмой встречусь…

— Ой, что ты… И думать об этом не смей! Думать о плохом — только беду накликать, поверь мне, дружочек. Всегда думай только о хорошем!

Остальные тоже были не прочь дослушать эту историю до конца, и когда новые горшки посадили в печь, Арина продолжила свой рассказ.

— На следующий день собрался народ на сход, дела решать, и Ваня женушку свою привел. Ох, хороша была молодуха: бойкая, красивая, кожа белая-белая, чистая, как снег, глаза и брови черные, а губки бантиком. Смотрю, Ваня сам не свой, но держится. Поговорил народ о том, о сем, и тут мужики вокруг нашей молодой пары плотным кольцом встали. Митрофан к ним подходит и на ходу рукавицы свои рабочие надевает. Настасья еще белее лицом стала.

— Что это, — говорит, — ты, батя, делать собрался?

— А ты не знаешь, — отвечает, — что с ведьмами делают, как поймают их?

Схватил он ее, заломил руки за спину. Мужики подали Ивану ось тележную.

— Бей, — говорят, — да приговаривай: "Раз! Раз! Смотри, не ошибись!"

Иван-то ось взял, да не может руки поднять, жалко жену бить. А она кричит-плачет:

— Ванюша, посмотри на меня — какая я ведьма? Наговоры это!

Митрофан тут на сына страшно закричал:

— Бей, или прокляну!

Ну, и ударил ее Иван, один раз, второй, третий. Бьет и приговаривает: "Раз! Раз! Раз!" А в четвертый раз ошибся и сказал: "Два!" Обратилась она тут в желтую кошку, вывернулась и как кинется Ивану в лицо, так кровь и брызнула, потом ну метаться по кругу, но мужики ее выловили, и уж теперь бил ее Иван — не жалел. Упала кошка замертво, изо рта ее змея, как лента, выскользнула. Иван и тут не растерялся, прибил ее. Глядим, а вместо кошки лежит на снегу толстая некрасивая баба. Вот тебе и красавица Настасья…