Людмила Козинец - Полёты на метле

Дрожащие руки Дара робко скользнули вниз и замерли, боясь окрика, а то и удара. Эх, дружочек... Это, пожалуй, единственное, что я сейчас могу для тебя сделать... Так бывает. Форма дружеской помощи, и это вовсе не цинизм. Мы ведь друзья. И не могу я отказать тебе в том, что тебе сейчас нужно, а у меня как раз имеется. Свинство это будет, и не по-дружески. Так что...

Дар ровно дышал у меня на плече, и лицо его было спокойным. А я снова не могла уснуть, лежала, глядя в потолок без мыслей, без надежды.

Перед рассветом небесная синева загустела, звезды вспыхнули ярче. С востока просочился свет, стал расти, шириться, наливаться яростным блеском. Кровавая заря. Это к ветру.

Я осторожно положила голову Дара на подушку и вылезла из-под одеяла. Пусть лучше он, когда проснется, не помнит о происшедшем. А то начнется... комплекс вины, угрызения совести, неловкости всякие.

Ему нужно хорошо поесть. Я приготовлю крепкий бульон, бифштекс с кровью. А еще полный стакан виноградного сока. И орехи.

В комнате послышалось движение. Я выглянула. Дар сидел на постели, завернувшись в простыню и недоуменно разглядывал стены моего жилища. Вид у него был совершенно здоровый, а глаза - определенно голодные.

- Привет! Завтракать будешь?

- И еще как буду... А где моя одежда? И как я сюда попал?

Я присела на край кушетки и взъерошила волосы Дара. Между пальцами шелковисто скользнула совершенно седая прядь.

- Ты, что ли, ничего не помнишь?

- Нет, ну почему... Ну, я... это... - и вдруг страшно смутился, покраснев кирпично, огнедышаще. - Я дурак, да, Оля?

- Это еще с чего?

- Я травился... пижон, мальчишка, ой, позорище... - Дар ткнулся носом в подушку и застонал.

- Брось, Дар. Бывает. Проехали. Захочешь - потом обсудим, годочков через пять. Сейчас, поверь мне, не стоит. Ну, а дальше что - помнишь?

- Дальше? Спуталось как-то. Отрывками - больница вроде... Я был в больнице?

- Был, был.

- В психушке? - вдруг с острым интересом спросил он и принялся рассматривать сгибы локтей, выискивая, очевидно, следы уколов.

- Ну, видишь ли... в психушке, можно сказать, тоже был...

- И что? Неужели меня выписали? А какое сегодня число?

- Не то чтобы выписали... Число сегодня третье. Только, знаешь, я подумала: ну чего тебе там делать? Ни родных, ни знакомых. Скучно. Вот я тебя и забрала.

Дар нюхом учуял приключение, глаза его заблестели, и он затормошил меня:

- Ну! Ну! Я же знаю! Чего ты там натворила?

- Ничего я не натворила. Договорилась со знакомыми ребятами из "Скорой", надела халат и стетоскоп, сделала умное лицо и явилась в клинику. Вошла через черный ход. Смотрю: санитарка тебя ведет по коридору. Я ей этак строго: больного перевозим в другую клинику, будьте добры проводить в машину. Она и рада стараться. Так что ребята нас прямо до дому довезли. Чистый вестерн! Похищение младенца!

Дар посмотрел на меня с сомнением. Я честно выдержала его вопрошающий взгляд, в котором бродили какие-то неясные ему самому воспоминания. Ничего, все нормально. Если и вспомнит, спишет на бред.

Дар завтракал на кухне, а я порхала вокруг него с тарелками, тарелявочками, тарелюшечками. Потом мы пили сок и неспешно беседовали. Дар бездумно водил фломастером по бумажной салфетке. Я осторожно покосилась на рисунок. На вафельной бумаге была изображена женщина с развевающимися волосами, летящая на метле.

Сердце на мгновение замерло, потом зачастило по ребрам. Я облизала вдруг пересохшие губы и с деланным равнодушием поинтересовалась:

- Чего это ты нацарапал? Маргарита, что ли?

Дар удивленно посмотрел на свое произведение, словно только сейчас сообразив, что во время разговора он рисовал.

- Что? А... ну да, кажется, Маргарита.

Рисунок я потом потихоньку стянула, чтобы не мозолил Дару глаза. Зачем мне ассоциативные связи, могущие родиться в его мозгу...

Стас и Санька появились очень рано, еще и дворники сны досматривали. В руках у Саньки был тощий рюкзак, который он осторожно поставил у двери. Стас в большом цветастом пакете принес одежку для Дара, и тот наконец смог расстаться со своим древнеримским одеянием - намотанной вокруг торса простыней.

Я угостила ребят соком. Они выпили его молча, опустив глаза долу. Мы не разговаривали - все, в общем, было ясно. Как-то вот так, ничего не обсуждая, все мы пришли к одной и той же мысли.

А поэтому вышли мы на тихую Сиреневую удочку, пересекли Почтовую и Госпитальную, прошли через пустынную площадь, поднялись в горку, неспешно проследовали Старым городом и оказались на склоне пологого холма.

Здесь кончался город. Дальше - рыжая выгоревшая степь, по которой вьется белая медовая тропинка, вьется, теряясь у горизонта, где синей грозовой тучей лежат горы.

- Ну, что ж... - я и Стас пожали друзьям руки. Стас сунул Санечке в карман сигареты и зажигалку, я - немного денег.

И они пошли. Спустились с холма и побрели белой тропкой, уходящей за край земли.

Мы долго смотрели им вслед, пока могли различать две чуть сгорбленные фигурки.

А потом вернулись в город и молча слонялись по улицам, ожидая открытия кофейни на Архивном спуске. Тетя Нина налила нам по глиняной кружке кофе, но пить его уже не хотелось, и так во рту было горько.

Стас огляделся и, жалко улыбнувшись, сказал:

- А вот там, у окна, было любимое место Дара...

- Да брось ты. Вернется, куда он денется. Мы тут еще такое шумство устроим...

- Не знаю. У меня почему-то такое чувство, будто мы проводили их навсегда.

- Перестань. Нельзя нам навсегда. Этак мы все разбежимся. И кто тут останется? Эти два поэта да издательский боров?

- Что ты несешь? Какой боров? Какие поэты?

- Да это я так... фигурально...

- Кстати... Следствие будет.

- Чего?

- Ну ты, мать, совсем уже. Дара из клиники ты похитила? Санитарка тебя там видела? Вот и соображай.

Мне стало как-то злобно весело.

- Следствие? Давай следствие. Воображаю! Да если санитарка им расскажет, как она меня видела, ее самое в психушку запрут!

- Ой, темнишь ты что-то, и я тебя совсем не понимаю...

- Плюнь, Стас. А давай мы лучше с тобой закатимся на побережье. Отдыхать-то тоже надо!

- Наконец хоть одна здравая мысль. Если поторопимся, успеем на одиннадцатичасовой троллейбус.

- Вот и славно. Беги за билетами, а я - домой, за купальником. Завтрак брать?

- Не надо! Сезон кончился, теперь на побережье перекусить свободно можно.

Дома я лихорадочно собиралась. Кинула в пляжную сумку купальник, полотенце, резиновые тапки... и вдруг руки мои опустились, хлынули слезы, и я повалилась на свою кушетку. Отчетливо встала передо мною картина: сожженная степь, белая тропа, блестящая, как лезвие ножа, и две фигурки... Ох, мальчишки!