Зиновий Юрьев - Люди и слепки

– Почему же не все остаются там? – спросил Лопо.

– Потому что не все заслужили. Надо хорошо себя вести и работать, чтобы Большой Доктор позвал совсем. Ты, Лопо, не попадешь туда. Ты не даешь спать.

– И все-таки я могу определить, когда Большой Доктор позовет кого-нибудь, – упрямо настаивал на своем Лопо, но все стали смеяться над ним. Не смеялась только Копуха – медлительная женщина-слепок. Она дружила с Пузаном и теперь завидовала ему и чувствовала глубокую обиду. Сам Пузан ушел в Первый корпус, а ее не взял. А ей так хотелось поиграть блестящими интересными вещами…

Но прошел день – другой, и о Пузане все забыли, точно его и не было никогда и никто не подшучивал над его толстым животом и не передразнивал тоненький голосок. И даже Копуха не вспоминала о нем, потому что на нее начал ласково посматривать старший из двух Кудряшей…

Потом исчез и Кудряш.

Больше Лопо не заговаривал со слепками о братьях или сестрах-людях. Он скоро догадался, что путешествие в Первый корпус было вовсе не таким радостным событием. Он спросил как-то покровительницу:

– Скажи, а скоро я попаду в Первый корпус? Говорят, там интересно…

Она обхватила его голову руками и так прижала к себе, что ему стало больно. Голос ее дрожал, а глаза стали совсем влажные.

– Нет, малыш, нет, ты не попадешь туда никогда.

И чем больше он настаивал с капризным упорством избалованного ребенка, тем сильнее звучали слезы в голосе покровительницы.

И вот теперь он чувствовал, что и ему предстоит Первый корпус. И страх, который когда-то заставлял дрожать голос покровительницы, наполнял его, сжимал грудь, перехватывал дыхание.

В его представлении Нова тянулась далеко-далеко, за Твердую землю, где иногда ревут металлические, неживые птицы. И везде есть люди и слепки. И то, что происходит в Нове, происходит везде. Лопо и в голову не приходило, что можно бежать, что мир простирается во все стороны от Новы. И хотя Лопо не был похож на остальных слепков, он примирился с судьбой.

Он подумал вдруг о Заике, о том, что ее будут обижать, когда он уйдет в Первый корпус. Он не раз ловил завистливые и сердитые взгляды, которые бросали в ее сторону женщины-слепки, особенно Копуха. С тех пор, как Пузан и Кудряш ушли в Первый корпус и так и не взяли ее с собой, характер ее заметно испортился и она часто спорила. Ей казалось, что другие работают меньше ее.

– Заика, – позвал он, и она тут же разогнулась и подошла к нему. Поблизости никого не было, и он нежно положил ей руки на плечи. Она подняла на него свои большие светло-серые глаза, в них тлели влажные искорки.

– Заика, – пробормотал он, и голос его дрогнул, как часто дрожал голос у покровительницы, когда она разговаривала с ним. – Я, наверное, скоро уйду в Первый корпус, я не увижу больше тебя.

Искорки выкатились из глаз Заики двумя слезинками. Она медленно провела ладонью по щеке Лопо, как будто хотела убедиться, что он еще здесь, рядом с ней, живой.

– Нет, – тихо сказала она. – Нет, не надо идти в Первый корпус. Я не хочу быть без тебя.

– Но меня позовут. Я сам видел человека-брата, к которому меня привели. Он слабый, он лежит в кровати. Ему больно. А когда приезжают больные люди, слепка-брата или слепка-сестру обязательно берут в Первый корпус. Так уж устроено. Я часто спрашивал себя, почему это так, но я не знаю. Эго тайна.

– Нет, – снова сказала Заика, и ее маленькая шершавая ладонь еще раз прикоснулась к щеке Лопо. – Я пойду в Первый корпус.

– Нет. Так не бывает. Если приезжает больной мужчина, к нему ведут его брата. К женщине – сестру. Таков закон.

– Что такое закон, Лопо?

– Это такой порядок, при котором все… как тебе объяснить, малышка… При котором все есть, как есть.

Лопо подумал, как изменилась Заика за последнее время, Когда-то совсем молчаливая, она все чаще спрашивала его о словах, и в бездонных озерцах на ее загорелом личике все чаще мелькали живые искорки. И вот сегодня она сказала, что не хочет отпускать его в Первый корпус. Она уже думала не так, как другие слепки, и Лопо смутно казалось, что изменения в ней как-то были связаны с ним.

– Заика, я хочу сделать тебе подарок. Вот смотри, это дал мне новый человек.

– Тот, что в кровати? – с отвращением спросила Заика.

– Нет, другой. Он не звал меня. Он сам приходил. Это очень хорошая вещь. В нее смотришь, а она все приближает. Я видел такие вещи у людей, но сам никогда в нее не смотрел. Попробуй.

Он дал ей бинокль, и она с его помощью приложила окуляры к глазам.

– Ой! – воскликнула она, выронила бинокль, и Лопо поймал его налету. – Деревья прыгнули на меня.

– Глупенькая, – сказал Лопо. – Как же они могли прыгнуть на тебя, если они остались на месте. Смотри. Просто эта штука приближает их. Видишь?

– Нет, они прыгнули. Сразу прыгнули на меня, – покачала головой Заика.

– Ну ладно, – засмеялся Лопо, отнимая бинокль, – а теперь где деревья?

– Теперь они прыгнули обратно.

– Хорошо, малышка, теперь я смотрю в бинокль. Деревья прыгнули ко мне и стоят совсем близко. А ты посмотри на деревья. Где они? Близко или далеко?

– Далеко.

– А для меня близко. Как же деревья могут сразу быть и близко и далеко?

Лопо посмотрел на наморщенный лобик Заики – он любил, когда она морщила лоб и брови у нее смешно поднимались – и засмеялся.

– Это все эта штука. Это очень ценная вещь – ни у кого из слепков нет такой, – и я хочу, чтобы она осталась у тебя…

– Почему новый человек дал его тебе?

– Не знаю. Я сам думал. Не знаю. Он приходил ко мне. А потом принес эту вещь. Она называется бинокль.

– Может быть, это дурная вещь?

– Нет, малышка. Ты же видела, она приближает все, на что посмотришь.

– Ты все знаешь, Лопо. Ты самый умный. Я сохраню тебе бинокль, пока не придешь…

Лопо тяжело вздохнул. Пока не придешь…

15

Уже в который раз, с тех пор как я очутился в Нове, мне остро захотелось совершить погружение. О, я пробовал не раз, но так и не мог погрузиться. Я напрягался, призывал на помощь все семь известных способов погружения, но с таким же успехом надутый мяч может мечтать о том, чтобы опуститься на дно. Я даже не мог понять, что исчезло. Мне казалось, что я делаю все, как положено, что еще минута-другая, и я все-таки начну погружаться в гармонию, услышу желанную гулкую тишину. И ничего. Да и существовала ли она вообще, эта гармония? Были минуты, когда я начинал в этом сомневаться.

Я знал, что служит поплавком, не дающим мне погрузиться: сурдокамера и мое странное подчинение доктору Грейсону. Какая-то часть моего сознания ясно видит, что я делаю не то, что свойственно мне, помону Первой Всеобщей Научной Церкви Дину Дики. Но меня тащит и направляет сила большая, чем я сам. Эта сила – доктор Грейсон. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что здесь происходит, но продолжаю исправно выполнять отвратительные функции шпика, выпытываю у несчастной Джервоне, не научила ли она своего воспитанника лишним словам. И выведываю у этого паренька, понимает ли он что-нибудь, дарю ему бинокль со спрятанным крохотным микрофончиком. Браво, брат Дики! Не зря пактор Браун годами рассыпал перед тобой перлы своей мудрости.