Джон Райт - Золотой век

Перейдя на более детальное восприятие и отключив фильтр ощущений, Фаэтон огляделся. Воображаемый пингвин исчез, но теперь он мог видеть крошечные машинки, присоединенные к каждой капельке воды, создававшие притягивающие и отталкивающие поля, собирая таким образом маленькие капли в более крупные. На кубический дюйм здесь было больше наномашин, чем видел Фаэтон за всю жизнь.

Фаэтон был потрясен до глубины души: этот человек контролировал форму и плотность облака сверху донизу. Перестраивая потоки внутри облака, он мог создавать статическую или разрядную конденсацию.

— Но ведь это требует невероятных усилий!

— Совершенно верно. Особенно если учесть, что я не могу контролировать ветер. Мне приходится играть на облаке, как на арфе, тысячи струн которой то и дело меняют длину и звучание. Мой софотек увеличивает мое чувство времени, чтобы я был в состоянии выполнить эту задачу. Мне нужно начать с минуты на минуту, как только повернет ветер, тогда как для меня это действие растянется на сотню лет из-за измененного чувства времени.

— Фантастика! Как вас зовут, сэр? И зачем вы столько жертвуете ради искусства?

— Зовите меня Вандонаар. — Он назвался именем одного из персонажей юпитерианской поэмы, добывавшего полезные ископаемые в густой атмосфере Юпитера. Как гласит легенда, заблудившись в Великом Красном Пятне, Вандонаар вечно кружился в нем, и даже призрак его не смог найти дорогу в загробный мир. — Я вынужден скрыть свое настоящее имя. Боюсь, что мои друзья не одобрят меня, если узнают, как много софотечного времени я потратил на одну-единственную песнь грозы, притом что Аурелиан, хозяин праздников, не объявил о ней заранее. Таким образом, те, кто не поднимет голову, чтобы посмотреть, или окажется в помещении, не смогут полюбоваться представлением: я запретил это записывать.

— Господи, но почему же?

— Это единственный способ избежать контроля софотеков: здесь все записывается, даже наши души. А это зрелище можно увидеть только раз, и в этом его ценность.

— И все же, простите мою бестактность, но без софотеков вы не смогли бы сделать расчеты, следить за каждой каплей в грозовой туче и направлением молний!

— Вы меня не поняли, мистер Гэмхок.

— Гамлет.

— Неважно. Это постулат третьей части математики хаоса. Понимаете? Даже самая лучшая система контроля, даже софотек с самой высокой скоростью мышления не смогут просчитать, куда ударит молния. Обязательно найдется какая-нибудь честолюбивая капелька, которая чуть сильнее, чем предполагалось, толкнет соседние, а те, в свою очередь, толкнут следующие, таким образом, электрический заряд увеличится по отношению к расчетному. Порог пройден, электроны ионизированы, в ту же секунду определяется траектория разряда — прямая или извилистая, — и, наконец, бьет разряд! И все это только из-за одной-единственной капельки, которой не сиделось на месте…

Подождите! Меняется ветер… Уходите сейчас, пожалуйста, пока я могу обеспечить вам выход из облака. Нет-нет, в другую сторону! Идите туда! Иначе вы заденете мои струны!

Фаэтон не стал возражать и с ловкостью рыбы молча уплыл прочь. Когда он вырвался наконец из грозового облака, его одежда была влажной, а на плечах и волосах осталось множество наномашин.

Фаэтон снова включил фильтры ощущений — вновь появился пингвин.

— Радамант, считается, что софотеки достаточно умны, чтобы не организовывать наши действия, в том числе разного рода совпадения.

— Наши возможности ограничены, когда дело касается предсказания поведения людей: всегда есть погрешность, порождаемая свободной волей. Даже Разум Земли не смогла бы победить тебя в игре камень-ножницы-бумага, потому что в своем выборе ты основываешься на своих представлениях о том, что может выбрать она, а она не может предвидеть собственные ходы с достаточной точностью.

— А почему? Я всегда считал, что интеллект Разума Земли неизмерим.

— Не имеет значения, насколько велик разум существа, которое пытается отгадать свои собственные действия в будущем, прошлая личность не может перехитрить свою будущую версию, потому что разум одной идентичен разуму другой. Единственное, что нарушает этот парадокс, это мораль.

Фаэтон удивился.

— Мораль? Странное утверждение. Почему мораль?

— Потому что честный человек, человек, верный своему слову, пообещав однажды сделать что-либо, обязательно попытается сдержать обещание.

— Так значит, машины проповедуют честность исходя из эгоистичных соображений: честность делает людей предсказуемыми, следовательно, вычислить наши действия — проще простого.

— Конечно, из эгоистичных соображений, особенно принимая во внимание, что слово «эгоистичный» вы понимаете как нечто, совершенствующее личность, нечто, что делает человека справедливым, честным, красивым, в конце концов, то есть таким, каким, как я понимаю, и хочет быть любой из людей. Так ведь?

— Я не могу говорить за всех, но сам я не успокоюсь, пока не стану самым лучшим Фаэтоном, какого только смогу отфаэтонить.

— Мой дорогой мальчик, ты используешь свое имя в качестве глагола?

— В данный момент я ощущаю себя непереходным, Радамант.

— К чему все эти разговоры, Фаэтон?

— У меня создалось такое впечатление, что эта встреча, — он кивнул на грозовое облако, темнеющее позади него, — эта встреча была организована с какой-то целью… может быть, для того, чтобы объяснить мне что-то. И мне интересно было бы знать, кто стоит за этим, уж не вы ли с Разумом Земли?

— Не я. Однако предполагать, была ли это Разум Земли, я могу с таким же успехом, как и ты.

— А она могла создать такое грандиозное совпадение?

— Предположим, она могла просто-напросто нанять человека, чтобы он разыграл все это представление и сказал все то, что ты услышал. Господи, парень, да она сама могла принять этот облик. Сам знаешь, это же маскарад. В чем совпадение-то?

— В тот момент я как раз думал, что лучше было бы бросить все, забыть эти странности. Я был счастлив, счастлив быть тем, кем я сам себя представлял… а потом выяснилось, что я так много не помню… Мне хотелось просто заслужить уважение своей жены, может быть, даже нечто большее, чем просто уважение…

— Я не понимаю вас, сэр.

Фаэтон изменил свое восприятие дневного неба, теперь он видел его не голубым, а прозрачным, как ночью. Указывая рукой на Луну, он произнес:

— Моя жена как-то сказала, что думает обо мне всякий раз, когда видит Луну, ведь Луна теперь гораздо больше, чем была раньше. Это один из моих первых проектов. Я получил больше славы, чем заслуживал, потому что Луна рядом с Землей и ее все видят.

Она разыскала меня тогда и попросила позировать для портрета, который собиралась использовать в виртуальной композиции героического содержания. Представляешь, как я был польщен, ведь сотни студентов посещали эту симуляцию, чтобы забыться на время и превратиться в персонажа, основанного на моем образе! Словно я — герой романа. Когда я занимался новым проектом, связанным с Ураном, мы встретились на Титане. Правда, она прислала свою копию, потому что боялась выезжать за пределы воздействия Разума Земли. Я влюбился в ее копию, и, естественно, мне захотелось увидеть архетип, с которого делалась копия.