Александр Потупа - Осенний мотив в стиле ретро

Пойду домой.

3

Не верю я в контакты такого рода. Люди придумали их себе в утешение. Тривиальная аналогия и только.

Для нас, двуногих разумных, каковыми мы сами себе кажемся, лучшая форма общения - личная встреча, разговор, попытка напрямую заглянуть друг в друга.

Два народа, вообще два крупных социальных организма - другое дело. Приходится выделять послов, дружеские делегации и тому подобное, возникает, так сказать, политический контакт - правящие круги (забавно: почему не квадраты?) стараются постичь себе подобных. Но истинное общение - взаимный культурный поток. В его течении, в шелесте страниц и потрескивании киноаппаратов выясняется, что они, далекие, не имеют рогов, у них те же уши, носы, чувства и прочее, и прочее... Хорошая литература веками исправляет то, что за считанные часы ломают излишне исполнительные живые посланцы.

И все-таки, каждый новый шаг - сквозь аналогию, и отсюда идея летающих тарелок, пришельцев, стремящихся дружески похлопать нас по плечу или дать нам недвусмысленный пинок. Не худший миф XX века, но только миф.

Где-то я читал, что нет таких кораблей, которые могли бы носить нам подобных от звезды к звезде, нет и вне фантастики быть не может, что, вероятно, все общение между цивилизациями сведется к сигналам, к чистому потоку информации без всякого колониального привкуса.

В кристально чистые информационные потоки верится слабо, они могут послужить страшным оружием, но такой контакт куда правдоподобнее, чем всякие серебристые диски с психологией коммунальной соседки, прикованной к замочной скважине...

Право же, эта посудина с полуразмытым контуром, зависшая над домом, начинает меня нервировать.

Так я никогда и не погружусь в него, не отыщу того единственного штриха, без которого есть рукопись, но нет героя.

Совсем вечереет - до чего ж рано. Разожгу щепки в Верочкиной печурке, громко именуемой камином, посумерничаю, прогоню скопившуюся внутри сырость.

Затрещало. Живой дымок и живой огонь - то, что 30 тысяч лет тому назад взметнуло моих предков над уютным, но безобразно узким животным миром, взметнуло настолько, что до сих пор приходится гадать, где же приземлятся ближайшие потомки - в цветущем саду или в голой пустыне (какова банальность! - почему не голый сад и цветущая пустыня, так современней).

Трещит дранка, занимаются поленья. На дворе совсем темно.

Пройдет этот вечер, неповторимый и один из многих, пройдут тысячи вечеров, догорят все дрова, исчезну я, Вера, этот дом...

Гости вечерние, размышления-пилигримы,

словно пляшущие тени на каминном экране.

Ни молитвами, ни бунтами не преодолима

бытия оглушительная однократность,

однократность каждого мельчайшего шага

каждая попытка последняя и первая,

нечто расплывчатое опять мешает

коснуться сердцевины оголенными нервами...

Это он - времен "Голоса".

Если слегка зажмуриться и сделать мельчайший шаг, пусть однократный, если устремиться сквозь не столь уж плотную занавеску времени, то...

4

Язык-чеканка, язык изречений, а не обычных житейских трюизмов.

- На этом я завершаю разбор ваших сочинений, - говорит Борис Иннокентьевич, и я понимаю, что нахожусь рядом, возможно, в двух-трех метрах от него.

- Господин Гребенщиков, будьте добры, сделайте перевод этого отрывка, продолжает Струйский и протягивает стеснительному полноватому юноше раскрытый томик.

Гребенщиков неловко поднимается с места, выходит к учительскому столу. Он немного краснеет, но собравшись с духом, бросается в перевод, как в реку:

- Мы читали... прочитали, что восхвалявший Тразею Пета Арулен Рустик, а Гельвидия Приска Герений Сенецион были за это судимы... осуждены... присуждены к смерти, и казнили не только писателей, но и их книги, ибо триумвиров обязаны сжечь, сжечь на форуме... на...

- На той части форума, где исполняются приговоры... - поправляет Борис Иннокентьевич.

- Да, да... где исполняются приговоры, создания... творения светлых умов. Распорядившиеся считали... конечно, считали, что этот костер заставит... утихомирит римлян, пресечет в сенате речи вольнодумцев... речи вольнолюбивых, задушит совесть людей... людского рода. Его изгнали учителя... учителей философии...

Гребенщиков потеет, воротничок мундира тесен ему - глупое дело школьная форма.

Почему Струйский вызвал именно его для перевода именно этого отрывка и именно в это время?

Ах да, Гребенщиков, кажется, Алексей - единственный из гимназистов, упомянутый в отрывочных дневниках. Все, что застряло в моей дырявой памяти.

- ... и запретили все другие высокие науки, чтобы больше не было ничего честного. Мы же являем... явили воистину великий пример... пример...

- Пример терпения, - вставляет Струйский.

- ... терпения, и если прежние поколения видели, что есть неограниченная свобода, то мы увидели... мы...

Гребенщиков совсем растерялся.

- Мы видели такое же порабощение, ибо непрерывные преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы утратили бы и самую память, если бы забывать было столь же в нашей власти, как безмолвствовать.

Струйский останавливается и обводит глазами класс.

- Садитесь, Гребенщиков, спасибо, - говорит он тихо. - Это непривычный текст. Это Корнелий Тацит, мы как бы перепрыгнули через столетие. Мы переводили отрывок из "Жизнеописания Юлия Агриколы". Агрикола - тесть великого историка, и Тацит увековечил его достойную жизнь...

Класс совсем затих.

- ... Первые три абзаца - описание времени. Тацит дает почувствовать, что любое жизнеописание - шаг, действие, точка зрения...

Вот он, рядом.

Тацит в слипшееся время - шаг, действие, точка зрения...

Из него ли "Голос"?

Не все так просто. Исторические ассоциации нелинейны. Лишь глупцы устраивают из них таблички: "По газонам не ходить!"

Да, конечно, это та же осень, осень, когда состоится серьезный разговор с попечителем, переиначивший путь Струйского, разговор, который через каких-то два года приведет Бориса Иннокентьевича в места иные и окончательно вышвырнет из рядов чиновного люда. Такова одна из версий старта в неблагонадежность.

- Господин Струйский, - скажет попечитель, до подбородка обремененный соблюдением твердых общественных устоев, - до нашего сведения дошло, что на уроках вы используете, как бы сказать, нерекомендуемые тексты... Несвоевременные-с!

- В каком смысле? - искренне удивится Борис Иннокентьевич.

- В самом обычном, господин учитель, - станет злиться статский советник. - К чему это вы речи о свободе держите? Вам латыни обучать положено, сладкозвучию Вергилия. Так-с!