Александр Морозов - Нестандартный Егорыч

Но вот прошло три дня, и четыре, и пять, а Егорыч на работе не появлялся. Позвонили ему домой, соседи ответили, что он не приезжал. Подождали еще пару дней. Запахло увольнением за прогулы или несчастным случаем. Я зашел к Лебедеву и выяснил, что речь может идти скорее о первом. Егорыч, когда выбивал командировку, говорил, оказывается, что ему нужны не три дня, а неделя-другая. Петр Михайлович резонно ему ответил, что и трехдневную поездку к морю провести через центральную бухгалтерию весьма трудно, так как договорных денег отдел не имеет, а тематика работ такие командировки не предусматривает.

Егорыч ничего толком Лебедеву не объяснил, но пообещал, что получит интересные результаты, которые якобы могут привести к пересмотру всех перспектив наших работ.

Лебедев посчитал это очередной экстравагантностью Егорыча, но решил проверить, что из всего этого выйдет. И вот выходило, что надо было "принимать меры".

Петр Михайлович предложил мне смотаться в городок, куда укатил Егорыч, и, разобравшись в ситуации на месте, привезти, как он выразился, "сумрачного кибернетика" в Москву.

Городок был совсем небольшой, я обошел его весь за два часа, но как найти в нем человека? Даже если это такой заметный человек, как Егорыч.

Неровный, очень неровный человек Александр Егорович Войкин. Женщин вокруг него я что-то не замечал, никаких особых увлечений у него нет, но вечером предпочитает пойти не в библиотеку, а на стадион - футбол посмотреть. И в то же время обладает удивительно богатым набором профессиональных навыков и теоретических знаний. Как говорится, откуда что берется.

Он очень сильный, уверенный, себе цену знает. Но одновременно простой, открытый, без всякого снобизма и вошедшей нынче в моду "гениальной рассеянности". Хороший человек Егорыч. Можно про него, правда, сказать, что вот, мол, человек - сам по себе. Но это его и единственный, пожалуй, недостаток.

Мне Егорыч нравится. Вот только где его разыскать?

Он нашелся сам. Окликнул меня с крыльца одноэтажного домика, стоящего в самом конце улочки, вернее, в самом ее верху. Он так вот и сидел на крыльце, сосредоточенно посасывая пустой мундштук, и, одетый в выцветшие полотняные порты, подвернутые до колен, и в видавшую виды красную в черную клетку ковбойку, казался частью окружающего его пейзажа.

Я уже было прошел мимо и направлялся к кустам, отделяющим подъем от резкого обрыва к морю, но он сам окликнул меня.

Я удивленно оглянулся и подошел к нему.

- А вот и ты, - удовлетворенно приветствовал меня Егорыч и затем, вытащив из кармана портов часы-луковицы, посмотрел на них и добавил: Молодец, вовремя подоспел.

Будто мы с ним уговаривались о встрече именно здесь и яменно в это время.

- Что вы говорите, Александр Егорович, неужели вовремя? - сказал я, пытаясь за иронией скрыть свое раздражение.

Нестандартный человек - это, конечно, хорошо, особенно в науке, а все-таки, знаете, приятнее, когда окружающие ведут себя поавтоматичнее, непредсказуемей, что ли. Так поспокойней. Тебя не озадачивают, и ты можешь обратить свой внутренний взор на самого себя, начать лелеять свои собственные чахлые ростки оригинальности.

Но вот тебя бомбардируют неожиданностью, и чахлые ростки, так и не став мощной порослью самобытности, ускользают от твоего внимания. Внимание занято защитой от бомбардировки, то есть выработкой реакций на неожиданности, на их ассимиляцию. И чем менее сознательна оригинальность другого человека, чем она более аристократична и непререкаема, тем с большей силой обрушивается она на тебя.

Что мог я сказать Егорычу? Что нехорошо опаздывать из командировки? Так он и не собирался, кажется, ее заканчивать. Что непонятна цель его командировки, непонятен его затрапезный внешний вид и местопребывание? Опять-таки его безмятежно-спокойная улыбка говорила о том, что, во-первых, самому Егорычу ответ на все эти вопросы совершенно ясен и что, во-вторых, он совсем не был склонен немедленно приступить к их обсуждению. Ну что я мог сказать Егорычу?

Я ничего и не сказал. Вернее, не сказал ничего особенного, ничего из того, что действительно интересовало меня. Следуя приглашающему движению его руки, я поднялся на террасу и сел в одно из плетеных кресел, стоящих вокруг грубо оструганного стола. "Сейчас пойду, кофейку принесу", - сказал Егорыч и исчез внутри дома. Я сидел один и оглядывался по сторонам. На противоположном конце стола лежит какая-то толстая тетрадь для записей, наподобие амбарной книги.

В ней колонки каких-то цифр. Похоже, что это числа месяца, так как рядом с арабскими цифрами через наклонную черту стоят латинские. Несколько небрежно вычерченных кривых.

Подойти поближе и посмотреть, что там за записи, я не решаюсь, зная нелюбовь Егорыча к бесцеремонности. Терраса незастекленная, деревянные перила потертые, блестят, местами потемнели. Пол из широких досок. Видно, что уже порядком не хотя и выметен тщательно. Все пусто и просто. Сиди и слушай несмолкающее ворчание за обрывом.

Но долго сидеть одному мне не пришлось. Через пару минут вернулся Егорыч, держа в руках кофейник и две чашки.

Поставив все это в центр стола, он захлопнул тетрадь с записями, кинул ее на узкую полку, косо прибитую над входом в избу, и рухнул в кресло напротив меня. Рухнул, вытянул ноги и, осмотрев меня и вымершую улочку за моей спиной, благодушно спросил:

- Ну, как делишки на работе? Что Петр Михайлович?

- Да что, Петр Михайлович меня и послал, - сказал я, не поддаваясь его благодушию.

- А, ну понятно, понятно, - сказал Егорыч и стал разливать кофе, словно давая понять, что сказанного уже сверхдостаточно, чтобы перестать говорить о делах и отдаться созерцанию прекрасного мира, расстилающегося перед нами. Но во мне, вероятно, оставался еще слишком большой запас нервности, привезенный из большого города, поэтому я не сдавался и, хоть и прихлебывал кофе, продолжал наседать: - Александр Егорович, вы в Москву собираетесь ехать? Вы бы хоть позвонили, что ли, а то получается, нам ничего не известно, а вы ведь знаете, с Лебедева тоже спрашивают.

Егорыч поудобнее откинулся в кресле и пил кофе, держа чашку растопыренными пальцами за дно, словно пиалу.

При этом он с сожалением смотрел на меня, и не приходилось сомневаться в том, что сожаление относится именно ко мне.

Но я продолжал бубнить свое: о Лебедеве, терпение которого может лопнуть, о премии, которой могут лишить, о составленном Егорычем блоке печати, который в руках операторов печатал вместо шапки что-то почти непечатное, и все подводил к одному: надо, мол, дать знать в Москву, как и что, и вообще.

Егорыч может высиживать в этих райских кущах сколько ему угодно, а я лично завтра же непременно уезжаю обратно.