Галина Полынская - Ключ от города

- Что это тебя?

- Вот...

- Ну, иди же сюда, что ты там стоишь?

Мальчик отлип от стены и, не сводя с меня широко распахнутых бледных глаз, подошел ближе, прижимая к груди свою коробку.

- Что это у тебя? - я присела на подоконник, и легкий ветерок занялся моими волосами.

Сокровища, - прошептал Илюша, - пусть у вас будут, ладно? А то мама...

Пропьет, - вздохнула я, - давай сюда свои сокровища, сохраню, как в банке.

- Нет, не на хранение, - он бережно положил на стол мятую железяку со следами голубой и желтой краски по бокам. - Это вам. Насовсем.

Подарок?

Мальчик кивнул, не поднимая взгляда. Он изучал паркетные плашки.

- Ты хочешь отдать мне свои сокровища? - тоскливая жалость впилась в сердце холодной синей иголкой.

Кивок.

Я слезла с подоконника, и обняла цыплячьи плечики. Он осторожно обвил руками-стебельками мою талию, прислонился щекой к халату. Растрепанные белокурые волосы пахли совсем по взрослому: крепким сигаретным дымом, водкой и пьяным смехом расплывшейся мамаши. Его сердечко колотилось слишком быстро, как у кошки.

- А Стасик больше не придет?

- Стасиками называют тараканов, а он - Стас.

- Он таракан.

- Что? - я усмехнулась, отстраняясь и заглядывая в мелко вычерченное личико.

- Таракан! - с неожиданным упрямством отрезал Илюша. - Таракан!

- Хорошо, - вздохнула я. - Пусть будет так. Он больше не вернется, ты рад?

Кивок.

- Есть хочешь?

- Нет, - мальчик потянулся к своей коробке и погладил вмятину на крышке.

- Хочешь, что бы я посмотрела твои сокровища?

- Ваши. Я же подарил.

Нет, все-таки с детьми еще тяжелее не находить общего языка, чем я умудряюсь это делать со всем остальным человечеством.

- Ладно, давай смотреть наши несметные богатства, - я присела за стол и подвинула поближе коробку, - ну, что тут на меня за приданое свалилось?

Металлическое нутро коробки оказалось бережно выстлано серой туалетной бумагой из нашего коммунального места общего пользования, я убрала гофрированные обрывки, прикрывающие перешедшие ко мне сокровища Илюши. Итак, что тут у нас? Клочок тончайшей пожелтевшей ткани, обрывок черной цепочки, медная брошка с фальшивым янтарем, длинная серьга со множеством мелких тусклых камешков, нанизанных на крошечные звенья, и громадный, должно быть сувенирный ключ от несуществующего замка. Я с усилием вытащила ключ со дна коробки, таким большим и увесистым он оказался. Смолянисто-черный, какой-то жирный на ощупь... Но, оказалось, что этим ключом мое приданое не завершалось, под ним оказалось еще что-то плоское, аккуратно завернутое в ткань. Развернув материю, я извлекла довольно большую, плотную, как кусок пластмассы, фотографию. На перроне, у вагона стояла женщина, рядом с нею наклонился за чемоданами толстопузый господин. Зачарованно я уставилась на старинное изображение. Стройная фигура дамы лет сорока в длинном до пят пальто с меховой оторочкой, замерла в таком напряжении... странно, что от этого не ломается снимок... Лицо, в обрамлении мягкой опушки свободного капюшона, неземной красоты лицо с едва заметной улыбкой на надломленных губах, и глаза... огромные, темные, смотрящие куда-то поверх всего, поверх господина с чемоданами, поверх поезда, поверх неба... Такая сила, такая трагедия и всепрощающая скорбь исходила от этой прекрасной женщины на желто-сером перроне, что закололо пальцы, держащие снимок...

- Если бы Христос был женщиной, он бы точно так же смотрел с высоты своего креста, правда?

Опешив, я подняла голову, с трудом оторвавшись от фотографии. Эту фразу действительно произнес Илюша.

- Откуда у тебя это все? Где ты взял коробку со всем содержимым?

Илюша моментально замкнулся и уставился в пол. Все, дверь закрылась наглухо, ответа не будет.

- Ладно, - вздохнула я, - хочешь пойдем погуляем? Прямо сейчас?

Мальчишка неуверенно улыбнулся.

- И возьмем с собой сокровища, - я взвесила на руке черный ключ, из чего же он сделан? Такой тяжелый... - Представим, что сам царь Петр вручил нам ключ от города!

- А это и есть ключ от города, - кивнул Илюша.

Ну и славно, игру уже придумали. Я впрыгнула в джинсы, набросила на Илюшины плечики куртку-ветровку, устроила в сумке коробку с сокровищами, и мы отправились на запоздалую прогулку. Спускаясь по лестнице, я поправила куртку на Илюше, и подумала, что это плохо впутывать инопланетное существо в свою личную тараканью разруху, плохо тащить его на улицу в пол-одиннадцатого...

Если тебе будут приставать дядьки, я буду звать тебя мамой, ладно?

- Наконец-то мы на "ты", - я толкнула подъездную дверь, - а если к тебе будут приставать тетки, я буду звать тебя папой, идет?

- Идет!

На пороге нас поджидал молочный неторопливый сумрак, гулкие арки и каменные дворики, заваленные мусором. И никого. Но, ощущение одиночества и неприкосновенности было обманчивым, иллюзорным - стоило выбраться из переулков на простор площадей и набережных, как неизменно попадешь в толпы хмельных гуляк. Из головы упорно не выходила женщина с фотоснимка и фраза Илюши про Христа. И я подумала, что вообще ничего не знаю о своем маленьком спутнике. Вскоре мы вышли к Исаакию, величественное здание дремало, не обращая внимания на шумных людей - на их лицах было примерно одинаковое выражение: будто все они в Питере впервые и специально для них город устраивает уникальную акцию "Белая Ночь".

Куда пойдем?

Все равно, - Илюша взял меня за руку.

Мне, в общем-то, тоже было безразлично. Ноги сами вывели на набережную, мы остановились у парапета и стали смотреть на плывущие по воде огни, слушая мерное дыхание Невы. Меня всегда успокаивало, умиротворяло движение Питерских рек, казалось, это не вода, а течет неспешное время, останавливаясь к зиме...

А там она называется Ева.

- Что? - я оторвалась от гипнотизирующего дрожания огней и посмотрела на Илюшу.

Там Нева называется Ева.

Где "там"?

В другом Питере, в сумеречном.

- Илюш, - я не хотела, но голос прозвучал устало и раздраженно. Уже не хотелось ни во что играть, не было сил, хотелось стоять, облокотившись на прохладный парапет, вдыхать сырой воздух, шептать: "мы с тобой одной крови..." и просить притихший город научить меня любить, объяснить, как это делается, что при этом чувствуется?.. - Питер один.

Нет. Хочешь, покажу?

Что?

Другой город.

- Илюш, я никуда не пойду.

- Дай ключ.

Я послушно вытащила из сумки увесистую железяку, и протянула мальчику.

- Не урони в воду.

Я же взяла фото и снова стала изучать старое изображение. На обратной стороне карточки оказалась бледная чернильная надпись: "Тришъ и Ники 1920 Петроградь". Уезжают Тришъ и Ники, уезжают навсегда...