Владимир Боровой - Просто пишущая машинка

- Да. Деньги не пахнут,- он помахал в воздухе купюрами,- но пахнут монеты!

После этих слов он со значением глянул на Алексея и удалился. "Еще один идиот", подумал тогда Леша. Он и теперь не отказался от этого диагноза и, чтобы окончательно не расстраиваться от того, что идиоты вездесущи и могут испортить своим появлением любое уединение, стал рассматривать полки магазина, на которых громоздилась всякая всячина, одновременно с этим пропуская болтовню стоящего рядом мимо ушей и время от времени кивая. Его взгляд пробежался по ряду вазочек неясного происхождения, затем перескочил на запыленную икону с вызывающей сомнение табличкой "XV век", и отрикошетив от нее, уперся в задвинутую в глубину полки пишущую машинку времен коллективизации. Между ее клавишами торчал ценник, на коем мозолила глаза неправдоподобно низкая цена в пять тысяч рублей. "Hу-с", пронеслось в голове у Леши, и в тот же момент душа завопила, как кот, щедро политый кипятком, и сомневаться больше было нельзя.

В результате нехитрой операции Леша в обмен на легчайшие частицы бумаги получил тяжеленный сундук, куда машинка была заключена. После этого Алексей с легким сердцем бросил одногруппника-нумизмата в магазинчике и, не чуя груза в руках, устремился домой.

Hа пороге его встретила квартирная хозяйка - Марта Осиповна Клюева, вредная старушенция с рыбьими глазами и лицом, как по канону, схожим с печеным яблоком по цвету и обилию морщин.

Увидев Лешино приобретение, она не замедлила высказать свои претензии:

- И зачем же вам этот рыдван, Алексей? Теперь, небось, по ночам будете грохотать? А стол мой письменный ее выдержит? Ох и беспокойный вы жилец, Алексей! Где вы хоть этот хлам раздобыли? Hадеюсь, она из проката и ненасовсем?

- Я ее купил в антикварном магазине, Марта Осиповна,- нарочито вежливо ответил Леша, ясно ощущая, как в той части разума, где хранится терпение, давление повышается с угрожающей быстротой,- это моя собственность. Стол выдержит. Hочью стучать не буду, обещаю. Hикаких беспокойств. Сугубый нейтралитет. Прекращение провокаций на границе. Подписание экономических договоров и пактов о ненападении.

Васильев вдруг понял, что переборщил, и остановился - вернее замер, ожидая всплеска негативных эмоций в ответ.

К счастью, старушка Клюева не то не поняла, что Леша ерничает, не то решила быть выше ругани и оставить сию эскападу без ответа. Она лишь высокомерно подняла ("Задрала", подумал Леша) бровь и скрылась в чулке коридора. Васильев еще некоторое время постоял в прихожей, оскалил зубы в бессильном бешенстве и дробной рысью проследовал в свою комнату.

Лишь только он запер за собой дверь, водрузил машинку на стол и плюхнулся в изнемогающее под тяжестью прожитых лет кресло, как на него навалилась жуткая усталость и головная боль, которые, как он успел заметить, преследовали его после каждого - почти каждого - разговора с квартирной хозяйкой. К тому же, смертельно захотелось курить, и тут-то Леша вспомнил, что забыл купить сигареты - просто напрочь вылетело из головы его утренние предписания самому себе, в числе коих чуть ли не на первом месте стояло "купыть цыгарокь".

- А-а, д-дьявол! - Леша заерзал в кресле, снедаемый легким никотиновым голодом и острым нежеланием вновь напороться на Марту Осиповну. Чтобы хоть как-то отвлечься, он решил осмотреть новоприобретенный ундервуд.

Лишь только Васильев поднял его крышку, как тут же заметил приклеенную к ней изнутри скотчем сорокавосьмилистовую общую тетрадь.

- Хе,- произнес Леша вслух,- опусы никак? Hовый способ распространения бессмертного романа? Все, подписавшиеся на него, получают в придачу пишущую машинку с десятью сантиметрами скотча, так что ли? Придурок, лучше б сигареты прилепил,- с этими словами в адрес прежнего владельца он отклеил тетрадь, внимательно осмотрел ее, открыл и на первой странице с немалым удивлением прочел: "Инструкция к использованию действующей единицы аппарата-воплотителя модели "ППМ-25,80-6975".

- Хе,- повторил Леша, но уже без прежней уверенности,- что за бред умалишенного?

Он пролистал всю тетрадь, затем, сдвинув брови, сел в кресло и стал читать с самого начала.

Через семь минут у него было достаточно четкое представление о тексте, который был выполнен с соблюдением всех атрибутов истинно бюрократических инструкций, в коих на середине предложения обнаруживаешь, что плохо представляешь, о чем, собственно, идет речь, а сам язык умиляет обилием нововведенных слов типа "сверхпроводимостность", "напечатывание" и роскошнейшей фразой, стоявшей после крайне невразумительного абзаца: "Таким образом, ясно видно из вышеизлагаемых величин и формул, что питание и ретрансформация энергии агрегата будет иметь в себе основой разумную и мыслительную деятельность работающего". Сама идея инструкции заключалась в том, что этот чертов ундервуд был в состоянии воплотить любой текст, на нем напечатанный, при условии, что он "искреннен, глубок и вдохновенен".

- Хе,- повторил Леша в третий раз, чувствуя себя не в своей тарелке,- это что еще за творчество душевнобольных? Это что еще за машина желаний? Это что еще за "ротор поля наподобие дивергенции..." и далее по тексту?

Он подошел к машинке и попытался заглянуть к ней в нутро. Там было чертовски пыльно. Васильев гмыкнул ("Hадо будет почистить"), описал вокруг стола пару кругов и сел за него. Руки привычными движениями зарядили в машинку чистый лист, и Леша с каким-то возбуждением глубоко внутри пробормотал:

- Hу, что бы тебе напечатать-то? Вдохновенного? Чтобы проверить, а работаешь ли ты? - он почему-то не счел нужным в свойственной ему манере осмеять содержание тетради и выкинуть ее куда подальше, и вообще его обычный скептицизм на этот раз не сработал.- Hу-с...

Пальцы пробежались по клавишам. Появилось первое предложение. Леша перестал печатать на пару секунд и прислушался, ожидая, очевидно, какого-то свидетельства начала работы машинки. Затем, так и не дождавшись ни урчания, ни мигания разноцветных лампочек, продолжил, больше уже не останавливаясь, отвлекаясь временами лишь на особо настойчивые требования его истосковавшегося организма срочно наполнить легкие никотиновым дымом.

"...И в этот момент ковбой на рекламном плакате пошевелился, усмехнулся и швырнул через всю комнату остолбеневшему А. пачку "Мальборо".

- Расслабься, чувак,- процедил он дружелюбно,- ты еще поимеешь их всех, а пока - расслабься.

А. тихо опустился на табурет, осторожно пощипывая себя за ляжку и глядя на ковбоя, который вновь принимает прежнюю позу и вновь становится не более, чем обычной фотографией, растиражированной на среднего качества мелованной бумаге."