Гарм Видар - Коммунальный триптих

Бабку Дюдикову словно ветром выдуло из коридора. Кроме мадам Хнюпец, только сосед Кузякин оказывал на нее столь благотворное влияние.

— Эхххх! — почти членораздельно сказал сосед Кузякин и задумчиво ткнулся головой в двери комнаты номер четыре.

— Муза, это ты? — с надеждой из-за двери спросил поэт лирик-экстремист О.Бабец.

То что ему ответил сосед Кузякин, заставило поэта надолго погрузиться в размышления о судьбе отечественной словесности.

— Что ж ты, гад, — раздался в коридоре вкрадчивый голос мадам Хнюпец из восьмой комнаты, — песни поешь, которые нам не жить, а только строить помогают и то, исключительно, не выше третьего этажа?

— Виноват, мадам, — искренне сказал сосед Кузякин и порывисто склонил голову на грудь, но грудь мадам Хнюпец предательски спружинила и голова соседа Кузякина вновь угодила в дверь, на этот раз комнаты номер три.

— Занято! — печально сказал Марк Абрамыч Зомбишвилли, напряженно обдумывая очередной поворот сюжета, в котором Семен Органидзе, окончательно перевоспитавшись, несет в массы то, что он раньше оттуда исключительно выносил, но еще не окончательно созревшие массы отторгают приносимое Семену в зад, чем провоцируют конфликт в духовно неокрепшем организме Органидзе, толкая его туда же, одновременно заставляя читателя глубоко задуматься о месте интеллигенции в отечественной истории: неужели настолько же глубоко?!

— Мадам, что вы с ним цацкаетесь, — внесла свою лепту в проистекающие события девица Эльвира Кручик, традиционно направляющаяся в душ. Ей было настолько же глубоко плевать на место интеллигенции в отечественной истории, как и на другие места, кроме места под солнцем, которая она сама лично занимала, так как девушка она была скорей спортивная — и по внешнему исполнению, и по внутренней консистенции.

— Ну, милочка, он все таки, как-никак мужчина, — резонно возразила мадам Хнюпец.

— Он давно уже никак! — презрительно фыркнула девица Кручик.

— Как никак? — встревоженно встрепенулся сосед Кузякин. — Да я как… как… да еще как!..

— Ой, что сейчас будет! — подала из-за закрытой двери противный голос зловредная бабка Дюдикова.

Сосед Кузякин решительно качнулся в сторону Эльвиры, но та уже скрылась за дверью душа и даже успела пустить воду.

— Ой, что будет! — радостно надрывалась бабка Дюдикова, пытаясь увидеть сквозь крошечную замочную скважину, что же на самом деле сейчас будет.

Но сосед Кузякин, осознавший, что сейчас уже ничего такого не будет, только в сердцах плюнул в сторону бабкиной двери, тщательно при этом прицелясь в замочную скважину.

Возможно именно с этих пор бабка Дюдикова совершенно перестала подглядывать, а когда подслушивала, то старалась держать ухо от скважины как можно дальше.

Семен же Органидзе в это время медленно всходил на Голгофу, которая находилась почему-то на пятом этаже в коммунальной квартире…

Марк Абрамыч Зомбишвилли очень отчетливо видел своего героя — тяжело поднимающегося по выщербленным ступеням, мучительно сгорбленного под тяжестью греха. Усталые шаркающие шаги Семена Органидзе старался заглушить неистовый шум внезапно начавшегося дождя…

«Да нет же, это — шум душа, в котором моется Эльвира!!!» — растерянно попытался уверить себя Марк Абрамыч.

В тот самый миг в своей пятой комнате поэт лирик-экстремист О.Бабец разгоряченно метался из угла в угол, словно накануне таки да — съел в районной столовке, нечто уж вовсе непотребное.

«Боже, — думал поэт, — ну что она там моет постоянно?!!» — и в голове его сами собой рождались строчки:

Упругий бюст ласкает струйка,А я с тоской смотрю в окно…Меня не любишь ты, буржуйка,А мне на это… все равно!

— А пошли вы все! — мрачно сказал расстроенный сосед Кузякин и не противопоставляя себя коллективу, тут же сам и пошел. Дверь за не понятым не созревшими массами соседом Кузякиным яростно захлопнулась, но Марку Абрамовичу показалось, что это его герою, столь тщательно воссозданному полетом раскрепощенной авторской фантазии, и уже достигшему Голгофы, вбили первый гвоздь в левую ладонь…

— Ах! — сказал Марк Абрамович.

— Вы что-то сказали, Марк? — с надеждой спросила мадам Хнюпец.

— Нет-нет! — поспешно и испуганно ответил Марк Абрамыч Зомбишвилли, стараясь еще глубже погрузиться в мир, где он, словно сам Господь Бог, мог распоряжаться, если не своей, то хотя бы чужими судьбами.

— Очень жаль! — сухо и презрительно фыркнула мадам Хнюпец и тоже изо всех сил хлопнула дверью…

Или нет! Это варвары вбили второй гвоздь, теперь уже в правую ладонь Семена Органидзе, распятому за нетрадиционность мышления и неординарную манеру творческой реализации…

И словно злобный ропот презренной толпы разнесся по всему коридору нервический скреб поэта О.Бабца в дверь душа, за которой мылась Эльвира.

И традиционное:

— Пошел ты! — прозвучало для Марка Абрамыча призывом, завещающим каждому идти в жизни своей дорогой (в отличии от поэта О.Бабца, которому оно было адресовано, но воспринятое традиционным посылом, призывающим, правда, к тому же).

И когда поэт действительно пошел, Марк Абрамыч целиком объятый творческим экстазом, уже не мог четко определить: то ли это его сердце бьется столь яростно и беспощадно, то ли это поэт О.Бабец, запершись в свое комнате, в неутоленном вожделении исступленно бьется головой о спинку кровати, то ли это вновь топает по коридору зловредная бабка Дюдикова…

Семен Органидзе был распят! И медленно умирал истекая своей непокорной кровью…

— А-а-а!!! — вдруг истошно завизжала в коридоре бабка Дюдикова. — Что ж вы, гады издеваетесь над кроткой и почти беззащитной женщиной бальзаковского возраста?!! Это ж надо было такую мерзость вывесить в общественном коридоре! А-а-а!!!

На трубный бабкин глас все обитатели коммуналки вновь высыпали в коридор. И даже Эльвира Кручик на три четверти своей красы высунулась из душа.

Но на нее никто не обратил внимания. Лишь поэт О.Бабец скользнул мутным взглядом по обнаженным и влажным плечам Эльвиры и вновь уставился туда, куда смотрела вся квартира.

Между холодильником, принадлежащим мадам Хнюпец и кипой старых газет, социальную принадлежность которых так и не удалось выяснить, к участку голой стены большими ржавыми гвоздями был прибит не менее голый мужчина…

— Да-а-а, — странным голосом сказала мадам Хнюпец и протяжно вздохнула. Ей почему-то вспомнился ее пятый муж, скромный бухгалтер Хнюпец, севший в последствии за растрату и, как утверждали злые языки, сделавший это нарочно.