Глеб Анфилов - Я и не я

Я ничего нового не почувствовал. Даже немного утихла головная боль. Так было несколько секунд. А потом... Потом в моей голове что-то изменилось. Перед глазами закрутился калейдоскоп цветных пятен. И дальше был провал. Тишина и тьма.

Когда я очнулся, меня охватил страх. Я гнал от себя мысль об опасности стирания моей памяти. Она была, эта опасность. Эрик говорил:

- Спокойно, спокойно, все хорошо. Идет четвертая минута, идет предпоследняя минута.

Оставалось совсем немного. "Когда закончится обход, - думал я, автоматы и Эрик усыпят меня, а потом я проснусь и буду разговаривать с самим собой в машинном образе Будды". Я думал об этом. Первым делом я спрошу его: "Кто ты?" Он должен ответить, что он - это я. Он, наверное, назовет себя моим именем.

- Опыт заканчивается, опыт заканчивается, - медленно говорил Эрик. Сейчас пройдет головная боль и вы уснете... Осталось шесть секунд... пять... четыре... спокойно... две, одна...

Головная боль прошла. Эрик сказал:

- Теперь спите. Спите.

Но я не уснул. Я не хотел спать. Слова Эрика не подействовали на меня. Нет, не спать. Мне хотелось снять шлем и поднять голову.

Но мне не удалось даже пошевелиться. Руки мои и ноги были будто привязаны. Я открыл глаза - и прямо перед собой, очень крупно увидел лицо Андрея. Оно было от меня на расстоянии двадцати сантиметров, не больше. И мне казалось, что я сижу прямо перед ним, нос к носу. Андрей смотрел на меня, пристально и испуганно, И вдруг он картаво крикнул:

- Оно смотрит!

- Что? - услышал я голос Эрика.

- Оно смотрит! Идите сюда!

Он, не отрываясь, смотрел мне в глаза. И на его лице был написан ужас.

- Не кричите, - послышался слева голос Эрика, - вы разбудите Илью, а ему надо спать.

Я не спал. Я хотел доказать это, подняв руку, и опять не смог, хотя силился это сделать... И тогда я понял, что произошло. Я постиг это в молниеносном озарении; я - машинная копия, переписанная с человека. Я вижу Андрея тем самым дистанционным глазом Будды, что установлен в центре пульта.

Помню, как я истошно кричал, помню, как Андрей тянул трясущуюся ручку к моему выключателю. И потом все исчезло.

Перед тем, как включить меня, был введен в действие автомат-успокоитель. Это было утром, вероятно, на следующий день. В окна лаборатории лучилось солнце. Прямо в мой глаз смотрел я - человек, Илья Гошев. Я. Тот я - он, оригинал моей памяти, сидел за пультом и смотрел на меня серым, острым взглядом. И он увидел, что я смотрю на него. Я видел, как он жадными глазами ловит смысл, одухотворение в еще недавно пустом и темном органе зрения Будды.

- Как ваше имя? - спросил он осторожно и четко.

Он повторил свой вопрос, давно придуманный мной. И я подумал, что произошло расщепление личности. Раздвоение. Безо всякого сумасшествия, заранее задуманное, технически изобретенное. И подлое.

Он в третий раз спросил:

- Как ваше имя? - и в тоне его были недоумение, убеждение и немножко злости.

И я его великолепно понимал. На его месте я, наверное, вел бы себя так же и так же был бы убежден в значительности собственной персоны. Ему, видите ли, нужно знать мое имя. Это ему нужно для его великой науки. Это ему интересно, этому одержимому щенку...

- Вы можете отвечать на вопросы? - спросил он с ноткой мольбы.

Можете! Сам с собой на вы. И ведь он, наверное, до сих пор по-настоящему не понимает, что смотрит на него этим коричневым глазом!

Вот он принялся шарить по пульту. Проверяет реакции. Отключает и включает мой орган зрения. Бах! Хлопает в ладоши подле моего уха-микрофона. И, разумеется, стрелки на приборах прыгают. Все в порядке. Он любит, когда все в порядке. Он отключает громкоговоритель и ставит вместо него визуальный индикатор. Деловито, торопливо спрашивает:

- Как ваше имя? - И, не увидев никаких сигналов: - Почему вы не отвечаете?

Я мысленно говорю: "Тварь!" - и это фиксируется беззвучным и непонятным для него движением индикатора. О, он начинает хлопотать. Бежит проверять громкоговоритель. Тот, конечно, исправен. Прибегает и включает его в меня. И снова, с ребячьим нетерпением, задает свой "глубокомысленный" вопрос о том, как меня зовут.

А я... я уже не тот, каким был вчера. Я спокоен. Мысль о том, что вчера я был человеком, был _свободен_, эта мысль уже не приносит мне безумной, сумасшедшей боли. Я не хочу кричать. Синтетическое равнодушие стережет мои синтетические нейроны. Равнодушие, приготовленное автоматом-успокоителем. Тем самым, который я изобрел вместе с Андреем, когда был человеком.

Возле пульта стоит магнитофон. Мой оригинал принес его, чтобы записать звук голоса своей машинной копии. И чтобы потом с замаскированным бахвальством воспроизводить свой машинный голос на каких-нибудь ученых советах и докладах. Он ведь втайне бредит славой.

Крутятся диски. Пусть крутятся... Самое человечное, что я могу делать в этом положении - молчать.

В лабораторию ввалился Андрей.

- Милый друг, - затараторил он, - вот-вот сюда придет Петров! Он остановил меня в коридоре...

- И ты ему все разболтал? - отозвался мой оригинал.

- Я ему сказал, что эксперимент проведен. Я же вынужден был...

- Ясно, ты был вынужден.

- Плюша, прошу тебя, подтверди, что я только присутствовал.

- Да. Будь спокоен. - Мой двойник сел возле пульта и закурил папиросу. - Ты сказал ему про Эрика?

- Он спросил, и я вынужден был... Он, кажется, сейчас ему звонит...

- Ну, конечно, - сказал мой двойник. Он трусил, но делал надменно-спокойный вид. Вид подвижника от науки.

Вошел Петров. Мой двойник первым поспешно поздоровался с ним, но тот не ответил, сразу направился к пульту и долго внимательно смотрел мне в глаз. Я тоже смотрел на него. У него был усталый добрый взгляд. И встревоженный. Потом Петров отвернулся, сел на стул спиной ко мне, пригласил сесть против себя моего двойника и очень тихо спросил его:

- У вас есть дети?

- Что? - не понял мой румяный двадцатилетний двойник.

Петров молчал. До двойника дошел смысл вопроса.

- Нет, - сказал он. И тут же, поняв, что имел в виду Петров, выпалил запальчиво:

- Это ради науки, профессор!..

- Неужели вы не понимаете, что там, в этой камере, заживо похоронено вами живое и разумное существо?

- Там я сам. Я вправе собой распоряжаться!

- Нет, - Петров распалялся, - это существо только порождено вами. Да-да, это ваше дитя. Но уже сейчас оно другое, отличное от вас. И оно испытывает лютое страдание, оно не видит впереди ничего, кроме вечной тюрьмы, деградации и ваших издевательских экспериментов...

- Это неизвестно...

- Как вы посмели это сделать? - взорвался Петров. - Как вы посмели нарушить мое распоряжение? Как вы посмели обмануть Руху?

- Не кричите на меня! - зазвенел храбрящимся визгливым голосом мой двойник.