Наталья Караванова - Яст

Стихли все ветры, замолчали все звуки.

Ну, хотела, красавица, аленький цветочек? Сорвешь?

Все-то у тебя не так. Даже волшебство другого цвета.

Накатило одиночество. Вдруг, ниоткуда: много, много лет одиночества. Не с кем поговорить, некому помочь. Не для кого жить…

Синее глубокое небо. Апрельское, живое. Яст, ну что ты! Не грусти, я же здесь…

— Ну давай, пробормотала она, доиграем сказку до конца. Я буду — молодая дочь купецкая, а ты… ну, ты сам понял. Хочешь?

Немного теплого ветра по волосам. Бабочка-капустница — желтый огонек. Снова можно дышать. Янка раньше не знала, что бывает такое одиночество. Все беды ее стали казаться мелкими и пустыми.

— Яст, ну, там по тексту… я должна просить тебя показаться. Хоть на минутку. Чтобы не с пустотой разговаривать. "Не испугаюсь я виду твоего безобразного…" как-то так. Покажешься? Или нужно сначала цветочек сорвать? Так это я мигом…

Сзади кто-то засмеялся. Янка обернулась.

Она бы не удивилась, если б там и вправду стояло аксаковское чудище. Как в мультфильме — лохматое, с большими печальными глазами.

Но реальность оказалась прозой: парень был, пожалуй, лишь чуть старше, чем она сама. Темные волосы коротко стрижены, на носу ссадина. А глаза красивые, черные. Кого-то он ей сразу напомнил. Вот только кого?

Янка ошалело спросила:

— Ты кто?

Он ответил эхом:

— Кто?

— Ты Яст?

— Яст?

Яст, он это ты? Почему так все странно? Я думала, что придумала тебя, чтобы было не так тоскливо. Я ведь на самом деле никогда не бывала одинока… я… это розыгрыш, да?

Парень нахмурился. Провел ладонями по лицу. Янка чувствовала — ему плохо. Ему странно и страшно, и виной — она. Ее недоверие. Неверие. Игра.

Может, она и впрямь заигралась, может, пора домой?

Отвернулся, пошел от камней в сторону елок. Солнце забежало за тучу: а в собаку ты поверила. И в следы…

— Эй, погоди!

Если он сейчас уйдет в ельник, там она уже никого не найдет. Так всегда бывает: Яст просто не знает, что такое вторая попытка. Его загадки нужно разгадывать сразу…

Догнала, схватила за руку. Мельком отметила, что у него такая же куртка, как у нее. Под пальцами зашуршала материя — подкупающе настоящая.

— Извини. Я удивилась, вот и…

— Извини? Я удивилась?

— Я поняла. Ты учишься говорить, да? Давай, я помогу. Смотри — это елка…

Каждый день — взахлеб. Парень и был Ястом и не был. Янке оказалось совсем неважно, откуда он взялся. Он с ней разговаривал. Он ее слушал, у нее учился. И апрельская синева больше не давила на сердце тоской по невозможному. Янке нравилось рассказывать. Она много знала о том, что растет в лесу, и что живет в лесу.

И чем дальше, тем больше ей открывалось тайн. Она по привычке называла приятеля Ястом, но Ястом была и собака с рыжим носом. И таволга у болота, и кипрей возле прогнивших шпал.

Ястом был ручей, паутинка и паук. Иногда казалось, что и солнце и небо здесь — тоже Яст. Он на прямой вопрос всегда отвечал:

— Это смешно: как я могу быть солнцем? Оно же далеко. За пределами атмосферы.

— Хорошо. А сон-трава? Сейчас июнь кончается, а у твоих камней она все еще цветет.

— Да? Непорядок.

Но синие запредельные цветы никуда не девались и назавтра, и на послезавтра.

Янка успела сдать экзамены и поступить в институт. Яст, пока она готовилась, узнал кучу нового об истории Земли. История его интересовала как-то однобоко: только с точки зрения истории технологий. Янка однажды спросила, и он ответил:

— Здесь за века почти ничего не поменялось, представляешь? А оказывается, столько всего произошло…

Иногда, если было поздно, он провожал ее до железки. Там, у края полотна, фигура его становилась полупрозрачной, истончалась, словно Яст — это привидение какое. Янка тогда думала: вот бы нас кто-нибудь увидел. Напугался бы, наверное.

Она не замечала, что Яст меняется со временем. Он стал выше, чуть-чуть изменились черты лица. Он перестал ей напоминать кого-то, она и забыла, что он кого-то ей напоминал. Изменился голос. Изменились сами интонации. Из неуверенных и вопросительных стали ироничными и задумчивыми.

Однажды Яст спросил:

— Янка, а чем кончается та сказка?

Она помедлила, но ответила:

— Вообще-то свадьбой. Но там-то ты чудовище безобразное, и должен расколдоваться и превратиться в принца. А тут ты и так… ну, неплохо выглядишь.

— Янка…

— Что?

— Я не знаю, как тебе сказать… я ведь живу для тебя. Я сегодня, наконец, понял, что живу. Для тебя…

Она испуганно посмотрела на него, спросила отчего-то шепотом:

— А раньше?

Он невесело улыбнулся:

— Тебя не было и меня не было.

— А Яст?

— Яст… мне же нужно было где-то не-быть? Я не-был здесь. Под теми камнями, где твой цветок.

— Это твой цветок.

— Твой. Он — для тебя.

Клубок непонятной тревоги подкатил к горлу, Янка провела ладонью по его щеке.

И неожиданно даже для себя призналась:

— Если бы не ты, я бы совсем… у меня тоже больше ни кого нет.

Повисла пауза. Солнце, шар расплавленной меди, зацепилось краем за макушки седых елей. Порвалось, расплескался рыжий закат.

Яст сказал:

— Это мудрая сказка. Но… если я рас… расколдуюсь, тебе не понравится.

— Ты станешь чудовищем? — невесело предрекла Янка.

— Все не так безнадежно. Я просто перестану быть человеком…

В ту ночь она никак не могла заснуть. Снились тревожные, душные сны, сердце то скакало сайгаком, то успокаивалось. Хотелось немедленно куда-то бежать, или, на худой конец, просто спрятаться под одеялом, и носа не высовывать.

Противоречивые желания в конце концов заставили натянуть любимые джинсы и свитер. Проверить, спит ли в соседней комнате тетка, потихоньку выбраться через окно на двор. Ну да, через окно: дом старый, половицы так скрипят, что могут не то, что тетку, пол улицы разбудить.

Выбралась. Вдохнула ночь. Август рассыпал млечный путь прямо над головой.

Где-то хрипло опробовал ноты петух, но сбился, смолк.

Янка побежала. Задами, через огороды. Вдоль забора, на старый полустанок. Там раскрошившиеся бетонные плиты ведут прямо к полотну. Полкилометра вперед — и начнется та самая узкоколейка. Ее так и не убрали за лето. А теперь уж и вряд ли уберут. Быстрее.

Теперь она была уже уверена — Яст ждет. Зовет ее изо всех сил, надеется… что она успеет?

Успеет что?

— Добежать. Янка, он прилетел за мной. Все, Янка, все…

Он сидел на рельсе — полупрозрачный, съежившийся. Несчастный.

И нельзя даже дотронуться. Протянешь ладонь, а под пальцами будет воздух.