Александр Юринсон - Исправительный дом

- Вон! - вырвался наконец запоздалый хрип.

- Слушаюсь, - произнес заключенный и повернулся к двери.

- Стой, - неожиданно нормальным и спокойным голосом заговорил офицер. - Вернись. Я имел в виду - вон из-за моего стола. Я не закончил.

Человек в оранжевом комбинезоне вернулся и расположился в кресле.

Испуг сбил с цензора гонор; к тому же он не знал, что успел прочитать заключенный - у некоторых людей фотографическая память.

- Итак, - офицер собирался с мыслями. - Решение, сделать ли твою писанину общедоступной, принимаю я. А мне кажется, что делать этого не стоит. Во-первых: что за язык? Сплошные ругательства и жаргон. И вообще это очень вредная вещь. Что это такое - прилетают инопланетяне и освобождают заключенных?

- Вы, очевидно, не дочитали до конца. - 512-й устроился в кресле поудобней и закинул ногу на ногу. - Не освобождают, а превращают в своих рабов. А жаргон... я описывал наш быт.

- Быт? Может быть, ты сам любишь так выражаться, писатель? Разве твоя специальность - не изящная словесность?

- Не все то изящно, что антиквариат. Я могу выражаться на языке Солженицына и Диккенса, но мы живем в другом мире.

- В каком - другом? - Офицер вернул на экран обсуждаемую повесть. За последние пять лет ты забыл нормальную жизнь. Идея твоей писанины

- вечная тюрьма, вечное рабство.

- Это только одно произведение. В следующем я опишу семью бюргеров, проводящую отпуск на ливийских пляжах.

Фигурально выражаясь, он наступил цензору на мозоль. Офицер, конечно, был немец, колбасник, бюргер. Пацифист. Незадачливый служака. И не его, 512-го, вина, что тот выставляет свои мозолистые ноги в каждый проход - но расплачиваться придется ему.

- Через месяц - экзамен по курсу средневековой немецкой поэзии, вынес приговор цензор. - Мы научим тебя любить каждую нацию...

писатель.

Впрочем, уже на следующий день повесть была доступна с любого терминала колонии.

* * *

Исправление уже подходило к концу, когда его снова, без видимой причины, вызвали к начальнику колонии. Адам перешагнул порог и остановился. На месте огромного негра сидела девушка-китаянка, совсем, вроде, девчонка; ростом - ну раза в два меньше прежнего владельца кабинета. Впрочем, восьмиконечная звезда красовалась на своем месте, на погонах. А лет девчонке было максимум тридцать, хотя кто их разберет, китайцев.

- КР-28512?

Значит, не сон. Голос тоже не низкий, тягучий, негритянский, а щебет.

- Приговорен к исправлению в 2144 году за нарушение положения об интеллектуальной собственности, - Адам ответил на китайском; непонятно, что на него нашло; по сути, он грубо нарушил приветственную формулу. И китайский-то он знал еще тот, - трущобный, на четверть - русский, на четверть - английский. А еще на четверть жестикуляция.

Китаянка не обратила внимания на это нарушение. Более того, она сама нарушила формулу:

- Адам Нармаев? Через полгода - на волю?

- Ага, - ошарашенно ответил он. - А вы?..

- Извините, - улыбнулась девушка. - Я - новый начальник колонии.

- А что случилось с...

- Со старым? - Непроницаемое лицо и официальная улыбка. - В каком-то смысле, в связи с этим я и вызвала вас.

- Я слушаю. - Он уселся в кресло напротив.

- Вы скоро возвращаетесь на Землю. Вам осталась только защита диссертационной работы, так?

- Все правильно.

- Вы были исключены из общества на почти десять лет...

- Пока - девять.

- Почти - десять. На Земле за это время произошли достаточно важные события. Исправляющихся не ставили в известность; да и обслуживающий персонал колонии до недавнего времени это не касалось.

- И что же там произошло?

- Ну... Армагеддон. - Китаянка улыбнулась, но на его улыбку заметила: - Не надо смеяться, все гораздо серьезнее. Действительно Армагеддон - война народов. Белые против черных.

- Белые начинают и выигрывают. Я так понимаю, что победили - вы. А вы - белая или черная? Мне, извините, однозначно белому человеку, трудно разобраться.

- Я - белая, как и вы. - В девушке обнаружилась невероятная снисходительность к наглости заключенного. - Черные - арабы, негры, латиносы.

- А-а, теперь ясно, где прежний начальник...

- Нет! - китаянка вскочила с места, так оказалась взволнована. - Вы не так понимаете. Никакого геноцида. Мы просто депортируем их...

- Ку-да? - перебил он.

Китаянка вдруг растерялась. Вообще, смешная девчонка. Маленькая, с короткой стрижкой и огромными мультипликационными глазами - или они сейчас разъехались от растерянности? - в сером комбинезоне с дурацкими звездами на плечах - "госпожа старший офицер". Когда она принялась расхаживать, он отметил, какая маленькая у нее ступня - не больше его ладони. Адам даже посмотрел на свои руки, и китаянка, кажется, заметила его взгляд и поняла, но не подала виду. Чертовски хитрая бестия, как и все китайцы.

- Пока - на Луну. Этот первый этап почти завершен. Теперь будем переправлять сюда; уже несколько лет здесь строится новая станция...

- Понимаю. Семнадцатый спутник. И вы хотите всех черных разместить в такой же колонии? Их должно быть несколько миллиардов...

- Во-первых, та колония будет больше. А потом, вы забываете, что прошла война. Население Земли весьма сократилось...

Она вернулась к своему столу и уселась.

- Я думаю, что вас можно было бы освободить немного досрочно, китаянка произнесла эту фразу на его родном языке, по-русски, и улыбнулась. Она подумала, что сравняла счет!

- Да? - слегка наклонил голову он.

- Да. Обучение вы закончили, а диссертация - простая формальность.

- Я тоже так считаю.

- Вот и хорошо. Ближайший транспорт на Землю пойдет, - она заглянула в экран, - через восемнадцать дней. Думаю, мы успеем все оформить.

- Наверно. Только, простите, я не уверен, что так тороплюсь на Землю.

Китаянка замолчала, и улыбка вдруг стала ледяной и зловещей. 512-й обреченно вздохнул и вытянул ноги. Наконец он не выдержал и добавил:

- Могу я спокойно получить свое наказание, в том виде, как его определил суд? Когда-то это было моей обязанностью; теперь я имею на это хоть право?

- Вы же белый человек, - попыталась убедить его девушка, но голос оставался прохладным. - Ваша родина сейчас нуждается не в диссертации... - она метнула взгляд на экран, - по литературе столетней давности, а в ваших руках, словах и мыслях, пере... Я читала некоторые ваши книги, - неожиданно закончла она другим тоном.

- Я думаю, - скептически произнес он. - Не надо только взывать к моим родственным чувствам к земле. Моя родина - Краков-два. Что с ним?

- Где это?

- Где? В Европе.

Девушка смешалась.

- Понятно, - легко подытожил он. - Теперь на месте Европы - ядерная пустыня?

- Нет, но...

- Не надо. Честно говоря, даже знать не хочу. Не такой уж я патриот.