Евгений Дрозд - Неолит

…в портовой таверне Палоса, за кружкой малаги он горячо обсуждал с приятелями недавнее событие — выход в море трех каравелл «Санта-Мария», «Нинья» и «Пинта», которыми командовал генуэзец Колон и которые, отбывая в Индию, направлялись тем не менее на запад. Когда малага в кувшине закончилась, приятели пришли к согласию по двум пунктам: а) этот чужеземный выскочка Кристобаль, конечно же, безумен и хорошо, если не еретик; б) в том, что он смог втереться в доверие к их католическим величествам Изабелле и Фердинанду — да продлит Господь их годы — и выманить у них деньги на снаряжение своей безумной экспедиции, не обошлось, конечно же, без вмешательства самого Сатаны…

…он приехал в Виттенберг на осеннюю ярмарку накануне Дня Всех Святых и решил, что уместно будет помолиться в соборе с тем же названием Церкви Всех Святых. К тому же в эти дни там проводилась торжественная демонстрация хранящихся в ней реликвий, однако на широком крыльце храма стояла плотная толпа и в напряженном молчании смотрела, как какой-то здоровяк в одеянии священника гвоздями приколачивает к церковным дверям плотно исписанный лист пергамента. Торговец робко спросил у одного из горожан, что происходит, но ничего не понял из его ответа про доктора теологии, профессора Лютера и его 95 тезисов против индульгенций. Сообразил только, что лучше держаться от всего этого подальше и заниматься своим привезенным на продажу нехитрым товаром…

…Стоя в толпе под сине-бело-красными триколорами, со сладким замиранием в душе и восторженным холодком вдоль позвоночника он смотрел, как по лотку гильотины катится голова Людовика, надсаживаясь, кричал: «Виват, Робеспьер!» — и пел «Марсельезу». Потом он ходил на место казни, как на работу, обсуждая с другими такими же ценителями все нюансы процесса, повторяя имена казненных аристократов, подмечая особенности их поведения в последние минуты, узнавал, когда состоится следующая казнь и кто намечен, а прощаясь с друзьями-ценителями, говорил: «До скорой встречи, граждане!». Особенно волнующими их небольшой кружок счел казни Марии-Антуанетты, эбертистов, Дантона со сторонниками, а потом и самого Робеспьера вкупе с Сен-Жюстом и Кутоном; последовавшая за ними чернь уже не могла довести отточенное за годы революции чувство эстетического наслаждения до былой степени накала, но приходилось довольствоваться и малым, революция постепенно шла на убыль, а когда гильотину убрали с Гревской площади, он словно осиротел, жизнь потянулась серая и пресная, а вино не смогло уже вернуть прежнюю остроту ощущений. Он увлекся входившим в моду абсентом, и последний довольно быстро довел его до атрофии мышц и отказа почек…

…Густав был агентом тайной полиции Австро-Венгерской монархии, мелкой сошкой, всю свою жизнь положившим на ревностное служение династии Габсбургов. Но до больших чинов не дослужился, а жизнь уже подходила к концу, и давно уже юношеские пылкие мечты о великих свершениях сменились рутинной тягомотиной и всепоглощающей, ничем не прошибаемой скукой. В нынешнем, 1912 году он мечтал лишь о скорейшем наступлении года следующего, когда можно будет уйти в отставку с приличным пенсионом за выслугу лет. Тоже скука, но не надо будет, по крайней мере, и в зной, и в холод таскаться по улицам, выслеживая разный сброд, и выполнять задания, в которых давно уже он не видел ни смысла, ни интереса. Впрочем, начальство, учитывая его годы, в последнее время давало ему поручения не слишком обременительные. Вот сейчас он пас одного русского революционера, находящегося в Вене проездом. Чистая формальность — ведь ясно же, что не будет революционер, разыскиваемый полицией собственной страны, светиться, участвуя в противозаконных акциях в соседнем государстве. Однако выявить его связи, конечно же, нелишне. Да и тот факт, что остановился он в доме одного российского эмигранта в непосредственной близости от дворца императора, тоже настораживает…

И вот Густав сидит за столиком открытого кафе на Рингштрассе, не спеша цедит молоко из высокого стакана (самое дешевое из того, что здесь подают, и единственное, что не вредит его желудку), курит трубку, делает вид, что увлеченно штудирует эзотерический журнальчик «Остара», и время от времени скашивает глаза на соседний столик, где его поднадзорный, желтоглазый брюнет в возрасте Христа, с нормальным именем Иосиф, но совершенно непроизносимой фамилией Джугашвили, сидит, погруженный в какие-то свои мысли, и потягивает не то рейнское, не то мозельское.

Возможно, здесь назначена встреча.

Возможно, он кого-то ждет.

Густав тоже ждет, терпения ему не занимать, это одно из его профессиональных качеств. Заполняя ожидание, он цепким взглядом окидывает кафе, подмечая детали окружения, которые, благодаря фотографической памяти, он сможет припомнить и много лет спустя. Если понадобится, конечно. Это тоже профессиональное качество. Он отмечает, что кафе заполнено, за столиками практически нет свободных мест, однако никто не подсаживается к его подопечному, как будто вокруг него разлита аура неприступности. Чего-то чуждого или неприятного… Люди уходят, люди приходят, но к столику поднадзорного Йосси, как для краткости окрестил его Густав, никто не приближается. Потом внимание Густава привлекает появившийся в кафе молодой человек с бледным, костлявым лицом и острым носом, с нелепой, спадающей на лоб челкой, с голодным блеском в глазах и в дешевом пиджачке. Весь из себя такой прозрачный. Под мышкой у молодого человека большая папка из твердого картона, из которой он извлекает несколько акварелей и принимается ходить от столика к столику, пытаясь всучить кому-нибудь из посетителей свои шедевры. Большинство сидящих за столиками отмахиваются не глядя, кто-то для приличия берет одну-другую акварель, разглядывает, качает головой и возвращает автору. Молодой человек знаком Густаву. Он не раз видел его на заседаниях разных оккультных обществ и на спиритических сеансах Эрнста Пречше. Разумеется, Густав посещал эти сборища по служебной надобности, однако при этом сам незаметно, заразился оккультными идеями, поверил в астральный мир и реинкарнацию. Не так, чтобы стал восторженным мистиком, но поверил. А вот этот юный художник, тот всему мистическому внимал с расширенными блестящими глазами и, казалось, временами впадал в транс. Однако как же его зовут? Ай, плохо! Ведь хваленая память Густава должна в тот же миг выдать имя, фамилию и прочие сведения, а вот нет… молчит… Да, пора, пора на покой…

Тем временем молодой человек смог-таки всучить кому-то одну из своих картинок, на которых, как знал Густав, он чаще всего изображал фасады старинных венских домов и дворцов. Художник тут же спрятал остальные акварели в папку, подошел к стойке, заказал большую чашку кофе и бутерброд, огляделся в поисках свободного места. Интересно… и куда же он?.. А-а, прямо к столику поднадзорного Йосси, который все так же не спеша потягивает свое вино.