Джон Браннер - Бесчисленные времена

Дон Архибальдо ловко ухватил весьма аппетитное пирожное с серебряного подноса в руках пробегавшего мимо рабыни, откусил и пожал плечами:

— Обманывают ли? Вы будете считать, что вас надули, если получите приглашение Каталины во второй раз? Думаю, большинство гостей пришли не для развлечения хозяйки, а чтобы позабавиться самим. Ведь цена невысока — в качестве компенсации полюбезничать с маркизой. Несколько минут лести, а затем делай, что душе угодно.

— Это утешает, — согласился дон Мигель, довольный, что нашел интересного собеседника, и уже не думал о маркизе.

Но облегчение было недолгим — перед Наварро, словно из-под земли, вырос гигант-гвинеец, слуга маркизы.

— Ее светлость просит не отказать в удовольствии побеседовать с вами, ваша честь, — слуга отвесил поклон и застыл в ожидании ответа.

Дон Мигель повернулся к Архибальдо, поморщился и пробурчал:

— Вы, обещали, что здесь можно делать все, что душа пожелает?

Архибальдо развел руками:

— А вам этого не позволяют? Но тут маркизу понять можно: у человека, который путешествует во времени, другая планида.

— А что, если я… э-э… прикажу слуге сказать, что он меня не нашел?

— Это было бы немилосердно. Каталина придет в ярость, что с ней случается регулярно, и бедняге придется провести ночь в кандалах.

— Вы хотите сказать, что равенство, по мнению высокочтимой маркизы, касается только эмансипации женщин и мавров, но не дальше?

— Совершенно верно.

— Этого-то я и боялся, — пробормотал дон Мигель. — Ну, ладно. Придется подчиниться ее желаниям. — Он одним глотком допил вино и уже на ходу добавил: — Для меня встреча с вами, дон Архибальдо, большая честь. Надеюсь, еще увидимся.

— Ну, что вы. Это для меня — большая честь.

Глава вторая

Маркиза сидела в круглой беседке, увитой плющом. Пол и колонны были из белого мрамора, а окна и потолок забраны ажурными серебряными решетками. Рядом с маркизой сидели два господина. Одного из них дон Мигель узнал, это был падре Пибоди, секретарь архиепископа Хорке. За глаза его называли Капелланом ее светлости, а чем конкретно он занимался во владениях маркизы, оставалось только гадать. Второй мужчина был незнаком.

— А, дон Мигель! — вскричала маркиза и одарила взглядом, который, вероятно, косил ее женихов лет двадцать-тридцать назад. — Я от души надеюсь, что не слишком вас обеспокоила. Нас тут весьма занимает одна проблема, и мы были бы рады узнать ваше просвещенное мнение. Позвольте дону Марко изложить суть дела.

Она указала на незнакомца — щеголя в темно-зеленом камзоле и желтых панталонах; рукоять его шпаги была усеяна драгоценными камнями, оружие явно служило для показа и не употреблялось по прямому назначению. Блеющим голосом тот представился:

— Марко Вилланова, ваша честь.

— Мигель Наварро, — отрывисто бросил сотрудник СВ. — В чем проблема?

— Мы только что спорили о частной жизни видных исторических деятелей, дон Мигель. Я утверждаю — и разум повелевает нам быть в этом убежденным! — что величие человека должно также очевидно проявляться в его частной жизни, как и в общественной.

— Особенно много мы говорили о Юлии Цезаре, — добавил падре Пибоди и вытер ладони о бока длинной черной сутаны. — А величие этого человека, смею утверждать, несомненно.

Он говорил с местным акцентом и при каждом втором слове смиренно склонялся, словно подтверждая невысокий свой статус.

— Ну, что касается Цезаря, то я с ним знаком не понаслышке, — чуть грубее, чем собирался, отвечал дон Мигель. Он злился, что за ним прислали раба по такому ничтожному поводу. — Мы встречались, и я считаю его напудренным жеманником. В юности он скомпрометировал себя позорными отношениями с мужчинами, а когда достиг зрелого возраста, его беспорядочные половые связи были главной темой римских сплетен. Если это величие в частной жизни, то это, конечно, ваше личное дело — так считать.

Дон Марко покраснел, бросил взгляд на маркизу и отступил на полшага.

— Мне кажется неприличным рассуждать о таких вещах в присутствии дамы! — воскликнул он.

— Будьте любезны, не считайте меня виноватым, а претензии адресуйте самому Цезарю, — холодно отвечал дон Мигель. — Ее светлость спросила меня как специалиста, я ответил. История непредвзята, дон Марко, она не знает снисхождения к дилетантам, которые стараются не замечать того, что им не нравится. Она полна фактов, которые неприятны, но от них нельзя отмахнуться.

Дон Марко побагровел пуще прежнего, а маркиза недолго помолчала (похоже, боролась с собой), а затем решила не спорить с гостем.

— В самом деле, дон Марко! — энергично кивнула она. — Дон Мигель совершенно прав. Ведь именно ханжество сделало женщин созданиями, которых окружают не только вниманием и заботой, но и ложью — Да-да, ложью! — о природе и характере мира! Это в интересах самонадеянных мужчин приписывать нам слабости, которых мы не имеем!

Она устремила пронзительный взор на дона Мигеля и томно вздохнула:

— Но среди нас есть человек, говоривший с самим Юлием Цезарем! Разве это не чудо?

— Мы, сотрудники Службы Времени, такие встречи чудом не считаем, — возразил Наварро, уже пожалевший, что разболтался. — Мы пользуемся законами природы, и ничего больше. Чудом было бы, например, слетать на Луну. Ведь до сих пор наука не знает, как даже подступиться к этой проблеме.

— Э-э… с вашего позволения, дон Мигель, — сказал падре Пибоди, качая круглой головой и тараща круглые глаза. — Как это случилось, что вы могли говорить с Юлием Цезарем? Я слыхал — если мне будет позволено указать, — что правила вашей Службы запрещают вмешиваться в ход событий, и действия путешественников ограничиваются простыми наблюдениями.

Так и знал, что здесь не следует рта открывать, с досадой подумал дон Мигель. Теперь, чтобы исправить оплошность, придется отвечать на провокацию священника. Действительно умный человек не задал бы такого вопроса, потому что в публикациях об исследованиях Древнего Рима подробно объяснялось, как действует путешественник во времени.

— Заверяю вас, падре, — устало сказал Мигель, — что инструкции скрупулезно соблюдаются. Однако если какой-то видный исторический деятель вроде Юлия Цезаря окажется в пределах слышимости другой личности, которую он не знает и никогда больше не увидит, и произнесет слова, которые произнес бы в любом случае, это ни в коем случае не означает вмешательства в историю. Я ясно ответил на ваш вопрос?