Людмила Фатеева - Знай свое место

Ширпотребных песен на потеху потребителям попсы он писать не умел. Нет, Шура не презирал ту конвейерную муть, которая "на ура" фонтанировала в широкие массы восторженных потребителей неиссякаемым потоком. Он считал, что делать эти "пач-пач-пач" и "чап-чап-чап", тоже нужен своего рода талант. И не так страшно, что это не имеет никакого отношения к Музыке по сути своей природы. Раз это производится и поглощается в таком количестве, значит это кому-то зачем-то необходимо. Шура не отказывался иногда подрабатывать сессионным музыкантом и помогал с аранжировками подобной лабуды своим знакомым. В редкие периоды умственного затмения Шура даже испытывал нечто вроде зависти к ним, нашедшим свое место под коварным солнцем шоу-бизнеса, потому как знавшим свой шесток и помнившим свой номер. Шура видел, какой это, тоже нелегкий, хлеб. Просто, Шуре все это было абсолютно не интересно и глубоко скучно. А на студийную запись собственных вещей требовались приличные деньги, которых естественно никогда в его непутевой и бесполезной жизни не было. К тому же, всё Шуре казалось, что написанное им в результате многолетних ночных бдений на кухнях разных квартир и городов, мелко, вычурно, что музыка должна быть другой - проще, добрее, естественнее.

Как в начале того давнего сна, который Шуре когда-то приснился. Самой музыки из сна он вспомнить не мог, но вот ощущение восприятия Настоящей Музыки осталось, и, похоже, стало для Шуры эталоном и мучительным терзанием души навечно. Пусть хотя бы и во сне, но ведь та Музыка - Музыка его разума, всплывшая во сне из глубин подсознательного.

Ко всему прочему, за окном и в мыслях отчетливо запахло скорым приходом новой весны. Уже две недели в голове царил невообразимый раскардаш: носились неуловимые строки, слова рассыпались трухой, не желая складываться в единственно правильные фразы. Знакомое чувство творческих схваток истязало по-садистски. Что-то новое крутилось в голове, а в руки не давалось. Впрочем, Шура и не торопился. Он знал, что рано или поздно тема созреет и воплотится в песню, может, в концепцию целого альбома. Но когда это случится?

На голодный желудок думалось и писалось легче - проверено не на один раз. Но на слегка голодный. А если голодание становилось нормой жизни на несколько дней, творческие мысли расплывались, трансформировались, постепенно обретая форму всевозможных кулинарных изысков. Впрочем, он сейчас с восторгом согласился бы и на бутерброд с ливерной колбасой. Неужели снова придется искать очередного малолетнего балбеса, которому приспичило освоить азы музыкальной грамоты, или идти в кабак к ребятам, чтобы лабать современные варианты "Мурки" и новоиспеченные сочинения русских "шансонье" - "Три аккорда, три аккорда я тебе сыграю гордо".

Такие перспективы предполагали довольно-таки долгое отвлечение от собственной темы, а когда-нибудь записать и выпустить свой альбом хотелось неистребимо. Шура сидел в любимом углу и вяло перебирал струны гитары, пытаясь настроиться на творческую волну. Сумрак за окном сгущался, и в музыканте затеплилась надежда, что, может быть, эта ночь придет на помощь.

Едва из-за крыши соседнего дома выглянул игривый месяц, казалось, протяни руку с той крыши - и дотронешься до бело-желтого забияки, из глубины Шуриной памяти стали воскресать строки. Что-то душевное, давно забытое настойчиво рвалось наружу. Шура стянул длинные волосы, предмет зависти всех знакомых женщин, резинкой в хвост, закрыл глаза и прислушался к внутреннему голосу. Медленно, осторожно, но она появлялась на свет - новая старая песня. Боясь спугнуть новорожденную, Шура, не открывая глаз, нашарил ручку и лист бумаги и с закрытыми же глазами торопливо начал записывать. Строку за строкой, строку за строкой, кривые, косые, налезавшие друг на друга, но те самые, единственно правильные, честные и красивые фразы. За каждой строкой вставала музыка, однозначно единственная, без вариантов и сомнений, именно для этих слов, дополняя их и наполняя смыслом второго глубинного уровня. Когда Шура открыл глаза, перед ним лежал коряво исписанный лист с заветным текстом. Музыка уже колотилась внутри музыканта, требуя воссоединения со словами, чтобы, слившись, возродиться в новом качестве с собственным смыслом. И Шура запел...

А между тем на небе звезды

как и сотни лет назад

во тьме мерцают.

Они смотрели как работал Бах, Бетховен,

Моцарт Леопольд и сын.

...Наблюдать удобней с крыши...

("Мыши на крыше", из спетых песен)

...Сначала потихоньку, робко, словно пробуя на вкус новое произведение. Получалось здорово, и Шура самозабвенно отдался новой песне. Замер последний аккорд. Шура поймал себя на мысли: сожрать бы что-нибудь, конечно, не помешало бы, но грешно гневить Бога. Это уже было бы слишком хорошо.

С тем и уснул, улыбаясь ...

ОТКРОВЕНИЯ НА КРЫШЕ

1.

Сегодня ей пока везло. По крайней мере, с погодой. Вообще-то, апрель выдался на удивление ранний. Солнце старательно согревало землю, щедро разбрасывая лучи. Снег обиделся на быстрое потепление, обильно заплакал и потек мутными ручьями. Несколько дней горожан удивляло необычайно яркое солнце и по-летнему синее небо. И вдруг, как по заказу - с утра набежали тучки и висели над городом, не проливаясь дождем. Никаких бликов, солнечных зайчиков, которые замечает любой телохранитель, даже новичок, если он не законченный лох, конечно. А это место вообще для исполнения противное - открытое со всех сторон, окрестности, как на ладони, и солнце постоянно мешает прицелиться - и когда клиент выходит утром, и когда возвращается вечером. Да, жилье выбирали и составляли распорядок дня для клиента, конечно, крутые спецы. Все учли, чтобы обезопасить хозяина.

Худенькая спортивного сложения девушка замерла на крыше. Основное в её работе - ожидание. Проскользнула мышкой на рабочее место, собрала винтовочку и лежи, жди, когда клиент созреет. Этот последний - совсем пакостный попался. Третий день она караулила, и все какие-то досадные сторонние помехи и непредусмотренные обстоятельства. Завтра - крайний срок. Если опять неудача, в клочки разлетится наработанная репутация. Хорошо, если только она.

Природа наградила девушку весьма неприметной внешностью, словно изначально готовя к своеобразной профессии. Ей еще не было и тридцати, а уже опытный и ценный киллер. И не потому, что злая на весь свет или, напротив, бездушная ледышка. Пути человеческие неисповедимы.

На детство и юность Ирине грех было жаловаться. Училась прилично, воспитание нормальное получила - бабушка была замечательная, царство ей небесное. Много и жадно читала. В школе Ира была чемпионом области по стрельбе, потом институт, тренерская работа. Когда ее воспитанник подстрелил свою одноклассницу - не насмерть, но девочке хватило на пожизненную инвалидность - было очень много шума. Ирину с треском выгнали за отсутствие спортивной этики и плохую воспитательную работу среди вверенных детишек. С таким заключением ее уже нигде не принимали. Долго и бесполезно она пыталась что-то кому-то доказать, обивая пороги высоких и не очень учреждений. Было обидно и абсолютно бессмысленно. Отчаявшись, Ирина пошла на телепередачу и в идиотской, пахнущей чужим едким потом, "маске исповеди", изготовленной, судя по всему, пьяным извращенцем, нагородила такого, что у самой волосы под маской дыбом стояли. Но отступать было поздно, и она несла все более и более откровенную чушь. А потом вошла в раж и уже вдохновенно вещала про социальную несправедливость, бездушие чиновников, больное общество, импотенцию законников. И договорилась до благородной работы киллера, этакого Робин Гуда, в духе "О, дайте, дайте мне гранату".