Всеволод Мартыненко - Летопись одной цивилизации

Отголосками адской кухни гремят видеоэкраны в концах вагона, да и сам вагон грохочет и воет в туннеле, подскакивая на стыках секций поддерживающих магнитов. На экранах с тупой размеренностью механического калейдоскопа сменяют друг друга картинки: бесконечная речь какого-то политикана, прерываемая рекламой бытовой химии, реклама детского питания той же фирмы, за которой болтовня того же деятеля продолжалась, не теряя и не приобретая ни капли смысла, и опять реклама.

Ровно посередине этой очереди в ад стоит человек. Может быть, он стоит и не посередине, но каждый берет точкой отсчета себя самого, и отмеряя от этой точки любые расстояния, все равно оказывается в центре окружающего его мира. Невидящим взглядом человек уткнулся в ближайший к нему экран, не замечая, что его сосед, рослый парень с зверским лицом, на куртке которого рядом с потребительским значком красуются эмблема торгового техникума и именной знак участника шестой конференции националистических фронтов, прилепил к экрану окурок против рта выступающего деятеля, и теперь искренне потешается, когда во время рекламы этот окурок ползал по телам рекламирующих пирожные и торты манекенщиц.

Тормозящий вагон взвыл особенно загробно, и инерция кинула пассажиров вперед. Человек толкнул своего соседа, и тот, оторвав взгляд от экрана, повернулся к нему. Потребительский значок и именная карточка оказались на уровне глаз, и можно было прочитать: "Николай Т. Козляков, делегат от молодежной секции национально-патриотического союза".

Человек поднял глаза с значков на лицо соседа. Это лицо могло бы вызвать даже восхищение - чем-о даже привлекательная морда умного, хитрого, молодого, здорового и сильного животного. Так привлекательны волки-трехлетки и молодые, еще не потрепанные медведи. Правда, где-то глубоко проглядывали черты росомахи, но ее жадная мелочность проявится только с возрастом, а пока основной чертой была подобранность, алертность здорового хищника.

Смотревший на Козлякова снизу вверх разительно отличался от него. Сравнительно молодой, но какой-то истертый и неухоженный, с застывшей в ранних морщинах маской презрительно-брезгливого страха, этот человек словно был предназначен для последних мест в очередях, для получения тычков от судьбы и любых ее посланцев.

Сейчас он тоже был готов принять очередную порцию унижения, не имея никаких иллюзий относительно своего соседа. Тот был действительно способен в любой момент, не задумываясь, смести со своего пути каждого, кто ему неугоден.

Но почему-то все обошлось без физического воздействия. Окинув толкнувшего его человека равнодушно-оценивающим взглядом, молодой громила внезапно коротко засмеялся и опять повернулся к экрану, где его окурок продолжал ползать по мерцающему изображению.

На следующей остановке поток пассажиров вынес слабо барахтающегося человека из вагона, и под рев машин и сверкание рекламы повлек по вечерней улице. Неуклюже оглядываясь, он с трудом вписался в поворот и полупридавленный, попал в торговый зал. Очереди вдоль стеллажей к кредитно-кассовым автоматам слабо виднелись сквозь световую завесу, в которой то и дело вспыхивали коротким блеском потребительские значки. Их ответная люминесценция служила пропуском в магазин - не имеющий значка не обслуживался в обычном магазине, значок аннулировался у преступников и служил основным документом.

Обычно все неприятности в магазине кончались перекосом значка в кредитно-кассовом автомате или потерей части покупок. Иногда человеку случалось споткнуться в проходе, обрушив пару стопок товара, но сегодня несуразица началась прямо в проеме контрольного автомата. Негромко, но настойчиво прозвучал сигнал, проем закрылся металлической штангой, и к человеку подошли двое служащих в форме торгового корпуса.

- Извините, ваш знак? - на лице отработанные, учтивые улыбки, но в глазах холодное и жесткое внимание.

Инстинктивно схватившись за карман рубашки, человек скользнул пальцами по месту, где еще в метро был значок. Но под пальцами болтались только оборванные нитки, крепление потребительского значка исчезло вместе с ним.

- Э-э... Он... Он был, да... Но... - Остолбенев, человек беспомощно лепетал еще что-то неубедительное, но служащие, обшарив его взглядами с ног до головы, понимающе переглянулись, и сразу потеряв к нему интерес, исчезли так же беззвучно, как и появились.

Человек стоял перед световой завесой, в которой мерцали значки проходящих, и медленно возвращался в осмысленное состояние. Вспомнился рослый наци в метро и его насмешливый взгляд. Значит, уже тогда значка не было, или он был готов оторваться. Теперь ему уже не поужинать сегодня, потом - штраф за утерю, получение нового значка после длительной проверки уголовных и медицинских банков данных.

Неожиданно на смену бессмысленности положения пришла редкая для человека решимость. Он повернулся и вышел из магазина. Улица так же шумела, пытаясь смять его, но теперь человека влекла не повседневная обязанность жить по заведенному когда-то порядку, а ясная цель, которую он впервые решился назвать сам себе.

В своей квартире человек даже не притронулся к холодильнику, в котором могла заваляться какая-ибо еда.

ИГРУШЕЧНЫЕ СОЛДАТИКИ. ГОД 2038, ЗЕМЛЯ

Ворчание мотора стало привычным. Непривычно сияние неона городских улиц за бронестеклом смотровой щели. Неужели я старею, и воспоминания двадцатилетней давности становятся важнее, чем только что произошедшее? На Амазонке под титановым брюхом вибролета и за бортом бронекатера опасностью угрожала зеленая тьма сельвы, а здесь смертью напоен пропитанный светом город.

Кроме меня, из шестнадцати человек в бронеходе лишь пятеро с Амазонки. Остальные видели войну только в информационных передачах и художественных фильмах. Они с завистью смотрят на мои капитанские нашивки и небогатые орденские планки. Знали бы, чем заработаны цветастые полоски прибрежной амазонской грязью, уходом друзей одного за другим, потерей Здены - сон в развалившейся хижине был вещим, нам вместе были суждены лишь один день да одна ночь, а потом, возвращаясь с вылета, я услышал приказ уходить на запасную площадку - озонное сито спалило радиацией КП, выжгло начисто самую дорогую мне жизнь...

Амазонка отняла и призвание - сбросив однажды в сельву, небо больше не приняло меня, даже пассажиром я больше не могу летать. Тот, последний вылет кончился тараном, который сплел в металлический клубок мою машину и "пятнистого" с белым ягуаром и свастикой на борту.

Впрочем, двое из необстрелянных смотрят иначе. Джо Джобер, десантник - с презрением. Норовистый мальчик считает, что в моем возрасте надо достичь большего. Второй, того же возраста, что и я - с сочувствием. Его фамилия Каневски, имя - то ли Валентин, то ли Вальтер - никак не могу запомнить. Абсолютно не приспособлен к военной службе, рассеян и неуклюж, непонятно, как его пропустила медкомиссия. Почему в его глазах сочувствие? Предположить, что он понимает во мне то, чего я сам не могу понять окончательно, почти невозможно. Что он видел в своей жизни, чтобы понимать?