Дональд Уэстлейк - Победитель

— Разумеется, нет, — эхом откликнулся Ревелл. Он закрыл глаза и принялся следить за ускользающими словами. Человек недостаточно расторопен, он не может и сочинять, и запоминать одновременно. Надо выбирать, и Ревелл сделал свой выбор уже давно: он будет сочинять. Но слова убегали, потому что у него нет бумаги, и распадались в пыль в огромном мире.

— Боль в коленках, боль в руках, — тихо пробормотал он. — Боль в печенках и мозгах. То затихнет, то накатит. Может, хватит? Может, хватит?

— Боль проходит, — ободрил его Уордмэн. — Минуло трое суток. Она уже давно должна была стихнуть.

— Она вернется, — ответил Ревелл и, открыв глаза, начертал эти слова на потолке: «Она вернется».

— Не валяйте дурака, — буркнул тюремщик. — Не вернется, если вы не ударитесь в бега еще раз.

Ревелл молчал. Легкая улыбка на лице Уордмэна сменилась хмурой миной.

— Нет, — сказал он.

Ревелл удивленно посмотрел на него и ответил:

— Да. Еще как да. Разве вы не поняли?

— Никто не бежит отсюда дважды.

— Я никогда не успокоюсь. Неужели вы не уразумели? Я никогда не оставлю попыток бежать, никогда не перестану существовать, никогда не разуверюсь, что я — тот, кем должен быть. Вы не могли не знать этого.

Уордмэн вытаращил глаза.

— Так вы готовы еще раз пройти через это?

— Еще много, много раз.

— Вы просто хорохоритесь, — Уордмэн сердито наставил на Ревелла палец. — Что ж, помирайте, коли есть охота. Вы хоть понимаете, что подохнете, если мы не принесем вас обратно?

— Смерть — тоже бегство.

— Так вот чего вы хотите! Ну, ладно, можете отправляться. Я больше не пошлю за вами, обещаю.

— Значит, вы проиграете, — сказал Ревелл и, наконец, взглянул на тупую и злобную физиономию тюремщика. — Вы сами установили правила. И, даже играя по ним, все равно потерпите поражение. Вы утверждаете, что ваша черная коробка может остановить меня. Но это значило бы перестать быть самим собой из-за какой-то черной коробки. По-моему, вы заблуждаетесь. Пока я убегаю, вы будете терпеть поражение за поражением, а если черная коробка убьет меня, значит, вы проиграли окончательно.

— Та, по-вашему, это игра? — возопил Уордмэн, воздевая руки к потолку.

— Конечно, — ответил Ревелл. — Что еще вы могли изобрести?

— Вы сошли с ума, — заявил Уордмэн и шагнул к двери. — Вас надо отправить в дурдом.

— Это тоже было бы вашим поражением! — гаркнул Ревелл, но Уордмэн уже хлопнул дверью и был таков.

Ревелл откинулся на подушку. Оставшись в одиночестве, он вновь предался размышлениям о страхе. Он боялся черной коробочки, особенно теперь, когда знал, как она действует, боялся до такой степени, что сводило желудок. Но был и другой страх, более отвлеченный и умозрительный, однако ничуть не менее жгучий. Страх потерять себя. Он неумолимо толкал Ревелла на новый побег, а значит, был еще острее.

— Но ведь я не думал, что будет так погано, — прошептал поэт и вновь мысленно начертал эти слова на потолке, только теперь уже — красной кистью.

Уордмэну загодя сообщили, что Ревелл выходит из лазарета, и тюремщик караулил поэта под дверью. Ревелл немного похудел, даже вроде бы постарел. Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел на тюремщика, бросил: «Прощайте, Уордмэн» и зашагал на восток.

Уордмэн не поверил.

— Вы блефуете, Ревелл! — гаркнул он.

Поэт молча шел вперед.

Уордмэн уже и не помнил, когда в последний раз был так зол. Больше всего ему хотелось броситься вдогонку за Ревеллом и придушить его голыми руками. Но Уордмэн сжал кулаки и напомнил себе, что он — человек разумный, здравомыслящий и милосердный. Как Сторож. Ведь Сторож требовал всего-навсего послушания, и он, Уордмэн, хотел того же. Сторож карал лишь за бессмысленное своеволие, и он, Уордмэн, тоже. Ревелл — антиобщественный элемент, склонный к самоуничтожению, и его следует проучить. Ради него самого и ради блага общества.

— Чего вы хотите добиться? — заорал Уордмэн, прожигая взглядом удаляющуюся спину Ревелла и жадно вслушиваясь в безмолвие по-эта. — Я не стану посылать за вами! Сами приползете сюда на карачках!

Он смотрел вслед Ревеллу, пока тот не покинул пределы зоны. Поэт брел, обхватив руками живот и подволакивая ноги, голова его безвольно поникла. Наконец Уордмэн скрипнул зубами, развернулся и отправился в свой кабинет составлять месячный отчет. Всего две попытки к бегству. Раза два или три за день он подходил к окну. Ревелл полз на четвереньках через пустошь, направляясь к деревьям. Под вечер поэт скрылся из виду, но Уордмэн слышал его вопли и лишь с большим трудом смог сосредоточиться на подготовке отчета. В сумерках он снова вышел на улицу. Из леса доносились слабые, но непрерывные крики Ревелла. Тюремщик застыл, обратившись в слух, сжимая и разжимая кулаки. Он был исполнен угрюмой решимости не давать воли состраданию. Ревелла надо проучить ради его же пользы.

Спустя несколько минут к Уордмэну приблизился один из врачей.

— Мистер Уордмэн, его необходимо вернуть.

Начальник тюрьмы кивнул.

— Знаю. Но я должен убедиться, что он усвоил урок.

— Господи, да вы только послушайте! — воскликнул врач.

Лицо Уордмэна омрачилось.

— Ну, ладно, несите его сюда.

Врач отвернулся, и в этот миг крики прекратились. Уордмэн и врач как по команде встрепенулись и прислушались. Ни звука. Врач опрометью бросился к лазарету.

Ревелл лежал и орал. Мысль была только одна — о боли и о том, что надо кричать. Время от времени ему удавалось издать особенно громкий вопль, и тогда он выгадывал ничтожную долю секунды и отползал еще немного дальше от тюрьмы, преодолевая несколько дюймов. За последний час Ревелл сумел проползти два с лишним метра. Теперь его голову и правую руку можно было видеть с проложенной через лес проселочной дороги.

На одном уровне сознания существовали только боль и вопли. Но на каком-то другом Ревелла постоянно и неотступно преследовал окружающий мир: он видел былинки перед глазами, неподвижный тихий лес, ветви в вышине. И маленький грузовичок, который остановился рядом с ним на дороге.

У человека, вылезшего из кабины и присевшего возле Ревелла на корточки, было морщинистое обветренное лицо. Судя по грубой одежде, он был фермером. Человек тронул Ревелла за плечо и спросил:

— Вы ранены?

— Восток! — крикнул Ревелл. — Восток!

— А вас можно переносить?

— Да! — взвизгнул страдалец. — Восток!

— Отвезу-ка я вас к лекарю.

Когда фермер поднял Ревелла и уложил в кузов грузовика, боль не усилилась. На таком расстоянии от передатчика ее величина уже не могла измениться.