Питер Уоттс - Огнепад (Сборник)

Зачем искать внутри „Венца“? Зачем проверять люки в челноке?»

Он приподнялся на локтях; мокрый комбинезон оторвался от палубы, будто пропитанный полузастывшей эпоксидкой. Валери безучастно наблюдала, как Брюкс встает на ноги.

– И что теперь? Ты из спортивного интереса дашь мне фору в десять секунд…

Мутное пятно, шипение – и Дэн оторвался от земли, болтая ногами в воздухе, задыхаясь в метре от палубы, пока она держала его за горло. В следующую секунду он мешком рухнул на пол, а Валери ухмыльнулась своей чересчур зубастой улыбкой.

– Столько пережил, – заметила она, пока он пытался восстановить дыхание, – и по‑прежнему такой идиот.

Поймать‑отпустить. Кошки‑мышки. Ей, похоже, весело. На свой лад.

– Воздушного транспорта нет, – сказала Валери. – Но я нашла попутку в подводном доке. Хоть до суши доберемся.

– Вместе?

– Ну, если хочешь, можешь вплавь. Или оставайся, – она дернула подбородком в сторону статуи, застывшей на стуле. – Правда, если останешься, тебе придется его убить. Или, когда отойдет, он убьет тебя.

– Он – мой друг, он меня защитил…

– Только отчасти. Конфликт операционки. Но скоро он будет устранен, прямо сейчас устраняется. – Валери повернулась к двери. – Долго не жди. У него сейчас миссия, заповеданная самим Богом.

Она вышла на свет. Брюкс посмотрел на своего друга: Джим Мур сидел, уставившись в пол, с непроницаемым лицом. Прямо на глазах Дэна он медленно, очень медленно моргнул.

И не стал кричать, что его бросили.

Брюкс последовал за чудовищем по накренившимся коридорам, через люки, вниз по бесконечным лестницам, озаренным алым аварийным светом, прямо в кишки гиланда, до самого его ануса: к шлюзу, который из‑за нынешней компании Дэна показался бы маленьким, даже будь он в пять раз больше. В камере с другой стороны гуляло эхо, она напоминала пещеру: трубы, шланги и цилиндры со сжатым газом сталактитами свисали с угловатого потолка. Комната была наполовину затоплена: океан вышел из бассейна подводного дока, когда гиланд накренился, и затопил отсек, установив временное равновесие по линии на дальней переборке. Рассеянный серо‑зеленый свет просачивался снаружи, мутными отражениями извиваясь на каждой поверхности.

Пристань была крохотная. Где‑то в этом плавучем исполине, скорее всего, находились бухты, которые легко могли приютить «кракена» или «рыбу‑меч». Но здесь оказались причалы для судов поменьше: с десяток парковочных рам свисали с конвейера на потолке – большинство пустовало.

Разведывательное судно для двух пассажиров покоилось в сжатой хватке сцепившихся когтей; конец вспомогательного крана все еще торчал из разбитой стеклянной морды подлодки. Еще одно ненадежно свисало с потолка: нос погрузился в воду, хвост запутался в сломанном кронштейне. Третье, на вид нетронутое, плавало чуть в стороне от затопленной палубы: широкое акулье тело; плоские хвостовые плавники, как у кита; большие глаза блюдцами, словно у мезопелагической рыбы‑топорика. Его звали «Аспидонт», судя по надписи, выгравированной прямо над линией защитной окраски. Подлодка тихо качалась на краю бассейна – хвостом к переборке, носом к дыре в полу. Добраться до нее можно было по затопленному спуску. Воды там было по пояс.

И, как оказалось, очень холодной. Валери покрыла нужное расстояние одним прыжком, сорвавшись прямо оттуда, где стояла, и приземлилась буквально в шаге от люка. Судно закачалось от столкновения, но вампирша даже не шевельнулась. К тому времени, как Брюкс дотащил промокшие ноги и поджавшиеся от холода яйца до корпуса, она уже залезла внутрь, и подлодка с жужжанием стала оживать.

Три сиденья. Дэн рухнул на переднее, потянул за собой люк и задраил его. Валери возилась с приборной доской: «Аспидонт» встряхнулся, забил плавниками и ринулся вперед, чуть не сев на мель среди плававших вокруг канистр и кусков разбитых родственников. Завис на секунду, скребя брюхом затопленный край бассейна; плавники ударили по воде, как у дельфина, и подлодка освободилась.

С рассвета прошло немало часов, но наверху по прежнему парила тьма. Покинутый гиланд маячил над ними, как брюхо горы, готовой обрушиться и расплющить их в любой момент без предупреждения. Снаружи кабины не было ничего: ни рыб, ни планктона, ни волн, испещренных солнечными бликами, ни светлых лучей, танцующих в воде. Даже неразрушимых наносов бессмертного пластикового мусора, вездесущего от полюса до полюса. Ничего, кроме тяжелой черноты наверху и мутно‑зеленого мрака внизу. И еще «Аспидонта» – крупинки, утопленной в стекле.

«И куда теперь? – подумал Брюкс. – Почему я вообще с ней пошел? И почему она меня взяла? Что я для этого создания, если не ходячий обед? Черт побери, с чего я вообще решил, что Джим Мур опаснее вампирши?»

Но Дэн знал: это бессмысленный вопрос, основанный на предположении, будто он сам принимал решение.

Тьма сверху отступила, все поглотила чернота снизу: «Аспидонт» уходил на дно. Сто метров. Сто пятьдесят. Они находились посередине Тихого океана. До дна оставалось четыре километра. Вокруг больше не было ничего, если только Валери не организовала встречу с другой подлодкой.

Двести метров. «Аспидонт» выровнялся.

Вправо. Под термоклином. Скрываясь от сонаров.

Лево руля. С тех пор как они покинули поверхность, Валери не притрагивалась к управлению. Наверное, задала курс, пока Брюкс лежал в ступоре. Траекторию можно было увидеть на приборной доске: тусклая золотая линия шла вдоль восточной части северного Тихого океана. Правда, угол обзора плохой – слишком маленький, и контуров многовато. Так что различить детали Брюкс не мог.

Он знал, куда она решила направиться. Все началось в пустыне: Двухпалатники заманили его на свою треклятую шахматную доску по каким‑то своим причинам, и даже пустили внутрь ради шутки, но Порция и Валери выбросили их из игры, прежде чем монахи раскрыли все карты. Но имя Двухпалатникам было легион, и они не все сгорели на алтаре. Если на вопросы Брюкса и были ответы, то дать их мог только рой.

Дэн наклонился вбок, пока дорожная карта не встала у него перед глазами; хмыкнул про себя, совершенно не удивившись. Валери смотрела в бездну и ничего не говорила.

Она проложила курс к побережью Орегона.

Пророк

Есть люди, которые постоянно топят себя во имя просвещения. Они забираются в стеклянные гробы, которые называют призмами, задраивают крышку и открывают вентиль, пока полностью не погрузятся под воду. Иногда оставляют пузырь воздуха на поверхности – совсем крохотный, только нос высунуть; иногда и его нет. Это не самоубийство, хотя время от времени люди так умирают. Они сказали бы, что все с точностью до наоборот: ты не жил, пока не испытал ощущение смерти. Но тут все гораздо глубже, это не поверхностное увлечение адреналиновых наркоманов. Фетиш призматиков происходит от эволюционных основ сознания как такового. Протяните руку к огню – и подсознательный рефлекс отдернет ее до того, как вы почувствует боль. Только когда разные цели вступают в конфликт – например, руке больно, но уронить горячий поднос на ковер не хочется, – пробуждается сознание и решает, какому импульсу подчиниться. Задолго до появления искусства, науки и философии у сознания была единственная функция – не просто выполнять двигательные команды, а связывать противоречащие друг другу побуждения. Когда тело лежит под водой и задыхается, трудно вообразить более конфликтующие императивы, чем необходимость дышать и задержка дыхания. Как сказала мне одна из призматиков: «Ляг в гроб и скажи мне, чувствовал ли ты хотя бы раз в жизни себя более осознанным». Этот фетиш – слишком громко называть его движением – похож на проявление некоего противодействующего нам импульса, реакцией на что‑то. Утопление – крайне неприятный опыт, как ни крути (я не принял предложение женщины, у которой брал интервью). Трудно представить, какой стимул мог спровоцировать настолько сильное сопротивление и неистовое желание утвердить свое сознание, ощутить его. Ни один призматик не смог пролить свет на этот вопрос. Они не думали о своих действиях в подобных терминах. «Мне просто важно знать, кто я такой, – сказал мне двадцатиоднолетний ВКУ‑мастер[268]. – Важно… быть наготове». Но его слова казались не столько ответом, сколько еще одним вопросом.