Айзек Азимов - Стальные пещеры

— То есть он пришёл бы ко мне и сказал: «Василия, милая, я хочу вывести робота из строя. Пожалуйста, объясни мне, как это делается, и я буду тебе ужасно благодарен». А я ответила бы: «Ну, конечно, милый! Я только и мечтала, как бы поучаствовать с тобой в преступлении!» Возмутительная нелепость! Только землянин, понятия не имеющий о нравах Авроры, способен вообразить подобное. Причём только очень глупый землянин.

— Пусть так, но необходимо рассмотреть все возможности. Например, вторая возможность: что, если вас охватила ревность, когда Гремионис нашёл для своей привязанности другой предмет, и вы помогли ему не из благодарной нежности, а из желания вернуть его?

— Ревность? Это чисто земная эмоция. Если мне Гремионис не нужен, так какое мне дело, что он предложил себя другой женщине и не получил отказа или, если уж на то пошло, другая женщина предложила ему себя и не получила отказа?

— Мне уже говорили, что сексуальной ревности на Авроре не существует, и я готов теоретически счесть это правдой, но такие теории редко подтверждаются практикой. Обязательно должны быть исключения. Ведь ревность, по сути, эмоция иррациональная и простой логикой с ней не совладать. Но пока оставим это. Третья возможность: что, если вы ревновали к Глэдии и хотели причинить ей вред, хотя сами были к Гремионису абсолютно равнодушны?

— Ревновала к Глэдии? Да я же её ни разу не видела, если не считать гиперволновой передачи, когда она прибыла на Аврору. То, что в редких случаях люди упоминали о её сходстве со мной, меня абсолютно не трогало.

— Но, может быть, вас трогает, что доктор Фастольф её опекает, относится к ней как к дочери — как когда-то к вам? Она заняла ваше место.

— И на здоровье. Мне всё равно.

— Даже если бы они были любовниками?

Василия уставилась на Бейли с возрастающим бешенством. На лбу у неё под волосами выступили бисеринки пота.

— Обсуждать это нет необходимости, — сказала она. — Вы спросили, отрицаю ли я, будто была соучастницей того, что вы называете убийством, и я ответила, что отрицаю. Я сказала, что у меня нет необходимых знаний. Не было у меня и причины. Можете представить свои заключения хоть всей Авроре. Изложите свои дурацкие попытки отыскать для меня побудительную причину. Твердите, если вам так хочется, что я обладаю возможностью устроить это. Вы ничего не добьётесь, ровным счётом ничего.

Она дрожала от ярости, но в её голосе Бейли уловил искренность.

Этого обвинения она не боялась. Но она согласилась принять его — значит, он действительно нащупал что-то, чего она боится — и, кажется, отчаянно боится. Но не этого.

Так где он сбился с правильного пути?

41

Бейли сказал (напряженно ища выход):

— Предположим, я соглашусь с вашими утверждениями, доктор Василия. Предположим, я признаю, что ошибся, подозревая вас как соучастницу робийства. Это всё равно не означает, что вы не способны мне помочь.

— А с какой стати я должна вам помогать?

— Просто из порядочности, — ответил Бейли. — Доктор Хэн Фастольф уверяет, что он этого не делал, что он не истребитель роботов, что не выводил из строя конкретного робота — Джендера. Предположительно вы знаете доктора Фастольфа лучше, чем кто-либо ещё. Многие годы вы провели в тесном общении с ним, как любимый ребёнок и подрастающая дочь. Вы видели его в такие моменты и в таких условиях, в каких никто другой его не видел. Как бы вы ни относились к нему теперь, прошлого это изменять не может. И, зная его так близко, вы могли бы засвидетельствовать, что его характер не позволил бы ему причинить вред роботу вообще, и уж тем более роботу, который знаменовал величайшее его достижение. Готовы ли вы открыто выступить с таким свидетельством? Перед всеми мирами? Это было бы большой помощью.

Лицо Василии стало каменным.

— Поймите раз и навсегда, — отчеканила она, — я не желаю, чтобы меня в это втягивали.

— Но вы должны!

— Почему?

— Неужели вы ничем не обязаны своему отцу? Он же ваш отец. Значит это слово для вас что-то или нет, между вами существует биологическая связь. К тому же — отец или не отец — он заботился о вас, растил, воспитывал много лет. И вы перед ним в долгу.

Василия вся дрожала. Дрожь была зримой, у неё стучали зубы. Она попыталась заговорить, не смогла, судорожно вздохнула раз-другой, потом попыталась снова.

— Жискар, — сказала она, — ты слышал всё, что тут говорилось?

Жискар наклонил голову:

— Да, Крошка Мисс.

— А ты, человекоподобный… Дэниел?

— Да, доктор Василия.

— Ты тоже всё слышал?

— Да, доктор Василия.

— Вы оба понимаете, что этот землянин требует, чтобы я свидетельствовала о характере доктора Фастольфа?

Оба робота кивнули.

— Ну хорошо, я буду говорить — против своей воли и в гневе. Я не выступила с таким свидетельством только потому, что была чем-то обязана этому моему… отцу, как носителю моих генов и в какой-то мере моему воспитателю. А теперь выступлю. Слушайте меня, землянин. Доктор Хэн Фастольф, часть генов которого стала и моей, не заботился обо мне, именно обо мне как о конкретной человеческой личности. Я была для него экспериментальным материалом, объектом наблюдений.

Бейли мотнул головой:

— Я спрашивал не об этом.

Она гневно отрезала:

— Вы потребовали, чтобы я говорила, и я буду говорить. Это послужит вам ответом! Доктора Хэна Фастольфа интересует только одна вещь. Только одна. Одна-единственная. Функционирование человеческого мозга. Он хочет свести его до уравнений, до рабочей схемы, к решенной шараде и таким способом основать математическую науку о человеческом поведении, которая позволит ему предсказывать будущее человечества. Он называет её «психоисторией». Никогда не поверю, что вы разговаривали с ним хотя бы час и он о ней не упомянул. Это мономания, которой он подчиняет все.

Василия вгляделась в лицо Бейли и злорадно вскрикнула:

— Ну вот! Он с вами о ней говорил! И, значит, сказал вам, что роботы интересуют его постольку, поскольку через них он может подобраться к человеческому мозгу. В человекоподобных роботах он заинтересован постольку, поскольку через них он может подобраться к человеческому мозгу ещё ближе… А, так он вам и это говорил! Теория, позволившая создать человекоподобных роботов, родилась, я уверена, из его попыток постигнуть человеческий мозг, и он утаивает её, ни с кем ею не делится, потому что намерен единолично разгадать тайну человеческого мозга за оставшиеся ему два столетия. Всё остальное — только подручные средства, И я в том числе.