Коллектив авторов - Полдень, XXI век (апрель 2011)

И тут перед турникетом возник настоящий юноша восемнадцати-девятнадцати лет с длинными и прямыми белыми волосами, свисающими из-под вязаной шапочки.

Глаза юноша имел голубые, а взгляд выдавал наивность на грани идиотизма. И еще – губы его были неестественно красны, будто накрашены.

«Юноша бледный со взором горящим… – вспомнилось Пирошникову. – Гей, похоже».

– Мне нужен Владимир Пирошников, – проговорил он, отвечая на немой вопрос Ларисы Павловны.

– По какому делу? – нелюбезно спросила та.

– Пустите молодого человека, – распорядился Пирошников, не дождавшись ответа юноши.

Ларису Павловну перекосило от такой вольности, но она сдержалась, помня о телевидении, которое уже устремило камеры на эту сцену.

Юноша миновал турникет и приблизился к Пирошникову.

– Что вам угодно? – спросил тот.

– Меня зовут Август, – сказал юноша тихо.

«Очень приятно. Январь», – мысленно проговорил Пирошников, но вслух произнес:

– Я Пирошников. Слушаю…

– Я хочу учиться у вас.

– Вот как? Чему же?

– Силлаботоническим практикам.

«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», – продолжил мысленный комментарий Пирошников.

– Но я не обучаю этому, – сказал он.

– Я заплачу, – умоляюще проговорил Август.

– Стоп, мотор! – раздался крик Жанны.

Она подскочила к Пирошникову и затараторила:

– Чудесная сцена, чудесная! Владимир Николаевич, ну давайте! Давайте сымпровизируем! Коллективная медитация. Как там у вас? Мо-кузэй, да? Чудесная будет концовка!

– Вы уверены? – спросил Пирошников.

Он почувствовал злость и внезапный кураж, типа «море по колено».

– О'кей, – сказал он и захлопал в ладоши. – Слушать всем! Настроиться! Гуцэ, поднимай своих!

Молдаванин поднял таджиков с пола, выстроил их в два ряда.

– Так, хор есть. Солист тоже. Слушать внимательно. Я пою блюз, сопровождая его магическим заклинанием, которое произносим хором, на выдохе… Мо-ооо! Кузэй! Понятно?

Таджики закивали, как ни странно.

– Они знают, – махнул на них рукой Гуцэ. – Они это часто поют.

В этот момент в бизнес-центр с улицы протиснулся Геннадий, обнимавший обеими руками большой белый унитаз. Он бочком прошел турникет и остановился, с недоумением наблюдая за мыльной оперой.

– Внимание! – воскликнул Пирошников и, взяв в руки гитару, ударил по струнам.

Я спросил Тебя, что мне делать, если жизнь бесследно прошла?Я спросил Тебя, что надо делать,когда кончились все дела?Но я еще жив, мама,я все еще жив, мама,а ты давно умерла.

Я уже опоздал на поезд,я бреду по рельсам один.Я надеюсь лишь на Тебя,потому что ты – Господин.Но я еще жив, мама,я все еще жив, мама,хотя я последний кретин.

Август глядел на Пирошникова широко раскрытыми глазами, как Лазарь на Иисуса. Жанна беззвучно дирижировала операторами, показывая, куда направить камеру. Таджики были неподвижны.

В этой гребаной жизния забыл, кого я люблю.В этой гребаной жизния продаюсь по рублю.Но я еще здесь, мама,я все еще здесь, мама,и я места не уступлю.

И когда я сойду туда,где равны изгой и кумир,И когда я приду тудана их мрачный последний пир,Я буду счастлив, мама,о как же я буду счастлив, мама,как сбежавший в рай дезертир.

Пирошников замолчал и после короткой паузы начал тихо и грозно:

– Моо-ооооо… Таджики подхватили:

– Моооооооо…

И, не дожидась Пирошникова, невероятно высокими голосами выкрикнули хором в экстазе:

– Кузэй!!!

– Кузэй! – повторили Пирошников и Август.

И вот тут тряхнуло изрядно. Судорога прошла по дому – краткая, но очень сильная, будто дом испытал оргазм. Он вздрогнул всем телом так, что упало на пол все, что стояло в вестибюле – люди, камеры, шкаф в интерьере каморки и, конечно, Геннадий с унитазом, который ударился о каменный пол вестибюля и раскололся на куски. Лишь книжная стенка чудом не развалилась да старый моряк Залман, привыкший к штормам, удержался на ногах.

– Снято! – простонала упавшая Жанна. – Благодарю всех!

10

Как это обычно случалось после подвижек с магическими заклинаниями, Пирошниковым снова овладела депрессия. Вдобавок обострились все хвори: невыносимо болело при ходьбе колено, давило в груди, щелкало в правом ухе. Впору ложиться в больницу, а не заниматься медитациями с таджикскими гастарбайтерами.

Дела стали идти из рук вон плохо. Софья Михайловна приходила в десять, молча садилась у столика, вынесенного из каморки, на котором были разложены книги, и сидела до конца рабочего дня с каменным лицом.

Книг не покупали, было не до них. Одни покупатели уже уехали, другие паковали вещи.

Залман сменил вывеску и превратился в добровольного рекламного агента. Теперь на его плакате было написано:

Помогите культурному книгопродавцу!

Покупайте Поэзию!

«Поэзия – та же добыча радия!»

Почему нужно помогать добыче радия – было неясно. Но вдумываться было некому – фирмы, учреждения, магазины бежали с тонущего корабля, им было не до Поэзии.

Враждебный минус третий этаж выжидал. Бежать домочадцам было некуда, возможно, они надеялись на уменьшение арендной платы или на то, чтобы переехать повыше, в освободившиеся помещения.

Так или иначе, магазин-салон «Гелиос» становился абсолютно убыточным, и убыток этот в точности равнялся месячному окладу Софьи Михайловны, который надо было выплачивать – хочешь не хочешь. Пирошников незадолго до оргазма дома (будем называть это так) опустошил свой карман, выплатив этот невеликий оклад своей сотруднице, но надвигающийся день новой зарплаты приводил его в ужас.

От этого депрессия становилась еще сильнее. И Пирошников принял решение разрубить этот узел.

Дождавшись в очередной раз конца рабочего дня и того момента, когда отставной моряк Залман удалится со своим плакатом, он послал Серафиму в магазин, чтобы остаться с Софьей с глазу на глаз.

В вестибюле не было ни души, кроме Ларисы Павловны в будке. Она последние дни тоже была не в настроении. Быстрые перемены в бизнес-центре, наклонный пол, странные песнопения были ей явно не по душе. А все из-за причуд этого пустого старика с его надоевшими фокусами!