Алекс Орлов - Тютюнин против инопланетян

Ознакомительный фрагмент

– Я, что ли? – не понял бомж.

– Да-да, вы.

– А вы меня это… не заарестуете?

– Нет, мы только хотели у вас спросить – что это там написано?

– Где? – Бомж завертел головой.

– Подойдите, пожалуйста, ближе. – Дядьки начали терять терпение. – Вы вообще-то выпить хотите?

– Я не вообще-то… – Бомж дернул кадыком. – Я всегда хочу выпить.

– Ну вот и хорошо, ответите на вопрос, получите на водку или что вы там пьете…

– Все пью, – поспешил заверить владелец коровьей шкуры и, соблазненный скорой опохмелкой, подошел ближе.

– На двери написано «Втормехпошив», что это означает? – спросил один дядька, держа перед носом бомжа сто рублей.

– Что означает? – Владелец шкуры шмыгнул носом. – Означает, что морских котиков не принимают. Мех не тот. Лысый мех.

Дядьки переглянулись. Второй, тот, что помордастее, сказал:

– Вы должны доверять нам, любезнейший. Вы должны доверять нам, ведь мы слуги народа. Ваши слуги, ведь вы, судя по одежде, – бомж?

– Нет, судя по одежде, я диггер. От меня и пахнет, как от диггера.

– Ну хорошо, мы дадим тебе целых двести рублей за информацию! – стал выходить из себя мордастый. – Что означает это слово – «Втормехпошив»?! Отвечать, свинья!

– Прощения прошу, гражданин начальник, но я не знаю… Падлой буду!

Дядьки снова переглянулись. Мордастый пожал плечами и махнул рукой, а первый сунул сто рублей в распахнутый рот бомжа-диггера и коротко бросил:

– Вали отсюда.

Бомж моментально исчез.

Дядьки вздохнули и, опершись о сытые бока черных «БМВ», стали ждать.

Вскоре из дверей приемки вышла пенсионерка. Она радостно пересчитала десятирублевки и бережно уложила их в потертый ридикюль.

– Порезче с ней. По-простому, – порекомендовал мордастый.

– Эй, бабулька! Хочешь заработать на водку?

– Что? – спросила пенсионерка, скользя взглядом по лицам дядек, затем по их костюмам и лакированным авто.

– Бабок на водяру срубить не желаешь? Бабки для бабки! По-моему, звучит неплохо, а? – Первый дядька повернулся к более мордастому, тот одобрительно хмыкнул.

– А за что платите? – осторожно спросила старушка, ощупывая в нагрудном кармане пиджачка старый партбилет.

– За информацию, бабуля. За информацию.

– Сколько денег?

– Пятьсот рублей.

– Годится, – согласилась пенсионерка и оглянулась на дверь приемки. – Спрашивайте…

– Что такое «Втормехпошив»?

– Там старье принимают.

– Чего принимают?

– Старый мех. Кролик, бобрик, пыжик, шиншилла…

– Постой, не гони.

Первый дядька достал блокнот с крышками из тисненой кожи и, сверкнув золоченым «паркером», стал записывать названия.

– А вы, простите, кто такие будете? Не из органов? – поинтересовалась старушка.

– Бери выше, бабулька, – с усмешкой сказал первый дядька, пряча блокнот. – Мы власть законодательная. Слуги народа и его полномочные представители.

– То есть… депутаты? – не веря своей удаче, уточнила пенсионерка.

– Ну дык, ептыть, не видно, что ли? Видишь какие машины? А номера с флагом?

Старушка кивнула, чему-то улыбаясь.

– А какие-нибудь документы у вас есть? Ну… – Старушка наморщила лоб, вспоминая нужное слово. – Ксивняк депутатский.

– Во, протащись, старая, – хохотнул первый дядька, показывая удостоверение.

В этот момент дверь приемки распахнулась и во двор высыпало еще штук семнадцать пенсионерок.

– Отряд – ко мне! – неожиданно резко крикнула старушка, которую расспрашивали дядьки.

Они даже вздрогнули от такого ее странного поведения.

Пенсионерки с громким топотом прибежали на зов и молча окружили дядек.

– Это депутаты, – произнесла пенсионерка таким тоном, будто говорила: приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Старушки как по команде достали из котомок веревочки с привязанными к ним гайками на пятьдесят шесть.

– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… По немецко-фашистским оккупантам… Огонь!

Весть о том, что во дворе «Втормехпошива» бьют депутатов, быстро облетела всю округу. Люди бросали смотреть телевизор, прерывали обед, выбегали из химчисток и наполовину выбритыми и покрашенными выскакивали из парикмахерских.

– . Где? Где бьют депутатов? – спрашивали они друг друга.

– Да вон же, вон там, где дым!

И люди с просветленными лицами мчались туда, где дым, чтобы врезать палкой, наддать ногой или бросить кирпичом.

Преследуемые разъяренной толпой, дядьки в изорванных костюмах бежали от подъезда к подъезду и под градом оскорблений и кирпичных обломков надрывно кричали в мобильные телефоны:

– Немедленно! Немедленно ОМОН сюда! ОМОН и все такое прочее! Мы несем жестокие потери!

– Да кто же на вас напал?! Кто посмел?!

– Стремительные старушки!

– И каким силами?

– Примерно эскадрон! Эскадрон стремительных старушек!

Наконец, загнанные разъяренным народом, народные избранники забаррикадировались на крыше пятиэтажки и стали ждать эвакуации вертолетом.

А во дворе перед «Втормехпошивом» жирным дымным пламенем горели два «БМВ». Они чадили, словно попавшие в ловушку танки, получившие в борт «коктейль Молотова».

27

Когда в приемке схлынул первый наплыв клиентов, Тютюнин решил передохнуть.

Он присел на низенький табурет и, проведя рукой по шершавой поверхности побитого молью каракуля, вздохнул. Он снова переплатил за этот воротник старушке с трясущимися руками. Иногда он переплачивал – не дать ничего было выше его сил.

– Что у тебя за канал открылся, Кузьмич? – спросил он, продолжая ощупывать испорченный каракуль.

– Не знаю, но такое иногда случается.

– И чего он тебе сообщает, этот канал?

– По-разному. Иногда что было, иногда – что будет.

– И все это из-за дихлофоса?

– Это тоже по-разному. Бывает, от дихлофоса, а бывает, и от крысиного яда.

– Ты и яд крысиный потребляешь? поразился Тю-тюнин, всем телом поворачиваясь к Кузьмичу.

– Дело не в том, что потребляешь, а как на это настраиваешься.

– А водку что, совсем не пьешь?

– Да как же ее не пить, водку-то… -Кузьмич вздохнул. – Только зашился я – «торпеда» у меня вшита.

– Вон оно что, – усмехнулся Тютюнин. – Ты, значит, крысиным ядом «торпеду» обманываешь.

Кузьмич ничего не ответил, только пригладил грязной рукой всклокоченные волосы.

– Ладно, давай посмотри в своем канале, что меня ожидает.

Серега сел ровнее и положил руки на колени.

Он просидел так с минуту, однако Кузьмич молчал.

Конец ознакомительного фрагмента