Сергей Званцев - Омоложение доктора Линевича

— Здравствуйте, — сказала Анна Григорьевна, — могу я видеть профессора Орловского? Скажите, врач Кольцова.

— Можно с вами? — робко спросила Гнушевич. — Я тоже к профессору. Он ведь здесь директор?

— Ректор, — мрачно поправил Гурейко. — Они — ректор. Только сегодня не приемный день.

Гурейко, читавший у окна взятую в институтской библиотеке толстую книгу с тисненным золотом названием «Танатология — наука о смерти», оторвался от чтения и глядел поверх очков на посетительниц.

— Тогда пригласите профессора Курицына, — решительно сказала Анна Григорьевна. — Или покажите, как к нему пройти. Я — врач Кольцова, — повторила она значительно, твердо веря в магическое слово «врач». Гнушевич молчала, тревожно переводя удлиненные карандашом глаза с важного старика Гурейко на свою неожиданную подругу, которая, кажется, пришла по тому же делу.

— Профессор Курицын на лекции, — сурово молвил Гурейко.

— Нет, сегодня у меня нет лекций! — раздался голос Курицына с лестничной площадки, и тотчас посетительницы увидели наверху толстенького человечка и поднялись, к нему так легко и быстро, точно уже омолодились. Он в свою очередь вгляделся в Анну Григорьевну и узнал ее.

— Решились? — насмешливо спросил он. — А эта дама с вами? Тоже насчет омоложения?

— Да! — воскликнула Гнушевич. — Да! Я очень прошу… Омолодите и меня! Я слышала, тут у вас омолаживают. Так вот я… Конечно, я не стара, но… Выхожу замуж, и, может быть, все-таки лучше, если я буду помоложе?

— Несомненно, — серьезно подтвердил Курицын. — Было бы лучше. Но дело в том… Придется потерпеть. Оказывается, этот Линевич не то заболел, не то впал в хандру. А без него как-то неловко. Будем надеяться — скоро придет в себя. А пока… имею честь.

Он кивнул головой и быстро ушел. Только его и видели!

— Как это легкомысленно с его стороны, — с досадой сказала Анна Григорьевна. — Хандрит! Старческая подавленность. Какое же это омоложение?!

Она стала спускаться с лестницы.

— Что же теперь со мной будет? — бросилась за ней Гнушевич. — Вся моя надежда…

Конец фразы пропал в шуме хлопнувшей за обеими дамами дверью.

Гурейко покачал головой и снова принялся за чтение учебника танатологии. Быль или небылица это омоложение, о котором только и разговору в институте? Смотри пожалуйста, вот и две дамы со стороны явились. Говорят, будто наш Петр Эдуардович в мальчишку превратился. Будто в омоложенном виде побывал здесь, вот не упомню. Должно, принял за студента и не обратил внимания. А жаль! Уж ежели такой серьезный да непьющий человек на омоложение пошел, может, и правда это стоящее дело? Может, и самому?

Гурейко раскрыл свою книгу наугад. «Есть экземпляры баобаба, — прочел он, шевеля губами, — которые живут уже по нескольку тысяч лет. Практически это означает возможность жизни, не ограниченной временем…»

— Но ведь то баобаб, — сказал в сомнении Гурейко, — бесчувственное дерево. Да и где они растут, эти баобабы?

— Где-то, кажется, на юге, — сказал незнакомец.

Гурейко оглянулся. В дверях стоял новый посетитель, молодой человек в фетровой шляпе и в модном коротком плаще.

— Никаких баобабов! — высокомерно сказал Гуройко, недовольный, что незнакомец застиг его врасплох. — Что надоть?

Но этот старый прием не удался Игнату Петровичу.

— Не прикидывайтесь, папаша, — сказал Беседин добродушно, — теперь и в колхозе так не говорят — «надоть». А вы вот до баобабов уже дошли.

— Сегодня у нас приема нет, — сердито сказал Гурейко и бросился в другую крайность: — У нас сегодня научная конференция. Профессор Е. Ф. Стремилов читает доклад о высшей нервной деятельности коры головного мозга.

Но и кора головного мозга не произвела впечатления на посетителя:

— Ничего, папаша. Доложите ректору: товарищ по делу Линевича.

Гурейко так и ахнул. По делу Линевича? Еще один омолодившийся! Но этому, прямо будем говорить, от силы можно дать лет двадцать семь — двадцать восемь. Выходит, права танатология — обнадеживающая наука о смерти!

— Пожалуйте паспорт, — решительно сказал Гурейко.

Посетитель удивился, но вытащил и протянул паспорт со свежей датой выдачи. Гурейко прочел: «Беседин Вячеслав Дмитриевич, 1937 года рождения».

— А сколько вам месяц назад было? — спросил он хмуро.

— Тоже двадцать восемь. А что?

— Двадцать восемь, — с насмешкой протянул Игнат Петрович. — Я так думаю, лет семьдесят было наверняка, а то и с гаком.

«А ведь старик, кажется, того… — опасливо подумал Беседин. — Ну да черт с ним».

— Где тут кабинет ректора? — спросил он. Гурейко растерянно ткнул рукой в сторону лестницы.

Его мысли сейчас были полны одним: если уж дело доходит до того, что старики его возраста превращаются в юношей, то… почему бы и ему не попробовать? Почему?

Выждав, пока Беседин скрылся за поворотом лестницы, Гурейко вынул из своего шкафчика в вестибюле едва начатую поллитровую бутылку водки и отхлебнул. Подумав, он отхлебнул еще раз и поставил опустевшую посуду в шкафчик. Лицо старика покраснело, из глаз пошла слеза. Этого еще не разу не случалось, чтобы он так много пил на работе!

Шагая, чтобы не заснуть, взад-вперед по скрипучему паркету вестибюля, Гурейко стал мысленно перебирать события своей молодости. Получалось что-то невеселое. Царская солдатчина? Нет, это не слишком радостные годы. О них и думать не хотелось. Ну, а потом? Потом возвращение в деревню, смрадный угол, спившаяся жена и голод, хватавший за кишки. Гурейко с содроганием вспомнил, как крадучись, ночью, чтобы не видели соседи, ушел он с женой в город, и как просил в дороге подаяние, и как покусала его господская собака возле помещичьей усадьбы. В городе ему удалось устроиться на должность гимназического швейцара. Кто только не считал себя здесь его начальником и кто только не покрикивал на него! И учителя, и классный надзиратель, и инспектор, и родители учеников. А директор гимназии? Его властный окрик еще и сейчас стоял в ушах старика. Нет, положительно, воспоминания молодости вселяли в душу Гурейко чувство, близкое к отвращению. Да, конечно, он понимал — не те сейчас времена. И тем не менее даже мысль о возвращении к молодости испугала старого швейцара. Помилуйте, сейчас у него пенсия, осенью он получит отдельную квартиру на Советской улице… Нет, извините, омолаживаться он не желает. Не желает — и баста!

Водка туманила голову, и ему уже казалось, что если он не примет меры, то все пропало…

Николай Иванович сидел в своем кабинете, глубоко задумавшись. У него по-стариковски болела голова и на душе было смутно.