Жюль Мэнн - Сокровища града Китежа

С падающими сумерками — мы опять уходили домой. Но на этот раз дорогой учитель не оглядывался и не вздыхал. Мы торопились в гостиницу, мы торопились уснуть, мы спешили навстречу желанному «завтра».

— Жю, вы, кажется, хотели пойти в кино.

— Но, дорогой учитель…

— Да, дитя мое, да, — вы хотели, и я думаю, что вы можете пойти в кино. Мы уедем и бог знает, когда вам еще придется побывать в кино.

— Но учитель, я не…

— Ничего, ничего, дитя мое, кино — это разумное развлечение и я думаю, господин Бартельс не будет возражать.

— Вы хотите в кино, Жюлль?

— Я не…

— Да, да, — он хочет и пусть идет!

Учитель сказал последние слова резким и раздраженным тоном, и хотя я и не думал ни о каком кино, и вообще не понимал, в чем дело, — я все же покорился. Бартельс и учитель свернули направо, а я поплелся к кино.

— Кино? Кино… Какое к черту кино! Ах, — да!

Тут только, у самого входа в театр, — я вспомнил и понял, почему спровадил меня дорогой учитель в кино. Это было условное слово.

«Ах, я — осел! Однако, у меня короткая память!»

Посмеиваясь над собственной забывчивостью, я направился к нашему водолазу — предупредить его о скором отъезде.

Это была значительная и торжественная минута! Вероятно, никто из нас никогда не забудет о ней, в особенности господин Бартельс.

— Итак, господа, мы можем выдать вам желаемую концессию, но…

О, эта пауза, — мне показалось, что мое сердце лопнет, прежде чем она окончится.

— …Но мы должны вас заранее предупредить, что, по имеющимся у нас данным, в указанной вами местности нет ценных залежей торфа и вообще нет залежей богатых ископаемых.

Говоривший замолк, и я отчетливо слышал в томительной тишине, как мое сердце отбивает бешеный такт.

— Собственно говоря…

Господин Бартельс произносил слова тяжело, словно ворочал камни.

— Говоря собственно… торф там… должен быть… Наш ученый… Оноре Туапрео…

Господин Бартельс обернулся и угрожающе прошипел:

— Да скажите же, черт вас побери! Онемели вы, что ли!

Я подтолкнул в бок дорогого учителя, — да простит бог мне мою грубость.

— Ммм… — замямлил учитель. — Ммм…

— Да? Я вас слушаю, уважаемый профессор!

— Видите ли, уважаемый господин чиновник…

Я дернул учителя за фалду.

— То есть, виноват, я хотел сказать — уважаемый господин Концесском… То есть, не то…

— Ну, да это неважно, — продолжайте!

— Да, конечно… Я продолжаю… Видите ли, я полагаю, что мы все-таки возьмем эту концессию, хотя, конечно, не сомневаемся в верности ваших данных…

— Но торф, торф, — скажите же про торф! — прошипел Бартельс.

— Да, торф…

На минуту, только на одну минуту дорогой учитель задумался.

— Собственно говоря, наша концессия собирается преследовать не столь коммерческие цели, как научные. А потому, торф, то есть, я хочу сказать, обилие торфа — для нас не особо существенно! Нас интересует геологическое строение местности, нас интересует профиль дна озера Гнилого, словом, если с вашей стороны не встречается возражений, — мы хотели бы получить эту концессию! — блестяще закончил Оноре Туапрео.

— Пожалуйста, господа, но вы предупреждены! Вот договор — и мы его можем подписать.

Господин Бартельс взволновался пуще прежнего.

— А пункт, пункт об озере тут есть?

— Да, конечно — вот он, редакция, указанная вами: «Все извлеченное со дна озера Гнилого, или из недр, ныне лежащих под водами озера Гнилого — поступает в полную собственность концессионеров, французских поданных господ Оноре Туапрео, Дэвида Бартельса и Жюлля Мэнна».

— И мы беспрепятственно сможем это вывезти?

— О, помилуйте, вы же видите: «собственность подданных». Международное право…

— Ах да, да, вы правы, — международное право… Ну, прекрасно, прекрасно!

— Итак, — мы приступим?

— О да, да, — приступим!

Что говорить обо мне, самом младшем из концессионеров, что говорить обо мне, если даже почтенные седины и не менее почтенная ученость Оноре Туапрео, если даже почтенное и не менее почтенное состояние Дэвида Бартельса не смогли удержать пера в их руках без колебательных движений, именуемых дрожью. Конечно, у меня отчаянно дрожала рука, когда я подписывал этот знаменитый договор, но все-таки я его подписал. Дальше — было как во сне, все было покрыто каким-то лихорадочным, волнующим туманом. Мы сидели в креслах и ждали, пока покончат все формальности. Мне казалось, что мы ждем уже целую вечность, что этому томительному ожиданию никогда не будет конца. Откуда-то издалека, так мне показалось, — донесся голос:

— Ну вот и все, господа! — Прошу вас, вы можете получить договор.

Господин Бартельс крепко ухватил заветную бумагу и основательно запрятал ее в свой объемистый бумажник.

— Итак, господа, — желаю вам успеха!

— Да, да, — благодарим!

— Спасибо!

— Ф-фу! — наконец-то мы вышли на улицу.

— Такси! Такси!

В изнеможении от пережитого волнения, мы ввалились в первый попавшийся такси.

— Пошел прямо!

Автомобиль мчался и мы блаженствовали, отдыхая, словно после тяжкого, утомительного труда.

— Ф-фух!

— Уф-ф!

Каждый отдувался на свой манер. Автомобиль мчался, мелькали дома, — мы приходили в себя. Господин Бартельс хитро подмигнул нам левым глазом, вынул бумажник и вытащил желанный договор, скрепленный подписями и печатями. Мы с вожделением щупали эту бумагу, мы смотрели ее на свет, мы гладили ее, словно это было живое существо.

— Хи-хи! — подхихикнул дорогой учитель.

— Ха-ха-ха! — ответил господин Бартельс.

— Ох-хо-хо-хо! — залился я.

Мы смеялись. Автомобиль мчался, а мы надрывались от смеха. Мы хохотали так, как никогда уже больше не будем смеяться.

— Ох, ха-ха… Не могу!

— Ослы! Торф… ха-ха-ха — торф! Вы слышите, господа, — торф!

— Ох-хо-хо, — ну и ослы! Отдать сокровища града Китежа!

— Хи-хи, в полную собственность французских подданных!

— Ох, не могу, помру, помру! Живот, ох, живот!

— Погодите! Стойте!

В воцарившейся тишине только шины шуршали.

— Погодите! Но вы уверены, профессор?

Голос Бартельса был суров и угрожающ.

— Как в том, что мы только что смеялись!

Дорогой учитель торжественно поднял руку.

— Уверены? Ха-ха-ха!

Опять засмеялся Бартельс. Опять захихикал дорогой учитель. Опять захохотал я.

Автомобиль выезжал за город. Мы смеялись.

13

Это озеро и в самом деле оказалось гнилым. Наша экспедиция двое суток тащилась вязким болотом. То и дело загрузала одна из подвод. Лошадь, тяжело ходя взмыленными боками, бесцельно билась в вязкой грязи и в конце концов затихала в изнеможении. Сбегались на помощь бородатые подводчики. Они хватались жилистыми руками за колеса. Подпирали увязшую телегу широкими плечами. Пронзительно и дико кричали на лошадь. Они не жалели своих сил. Они не жалели своих, лошадиных и вообще чьих-то — неизвестных— матерей.