Георгий Гуревич - Тополь стремительный

Однако Рогов не почувствовал нарочитой вежливости.

Он покраснел, вытянулся и вдруг закричал срывающимся голосом:

— Вот как! Сорго? Не выйдет. Хотите сбить в сторону, заявляете на леса монополию? Не выйдет! Рано сдавать меня в архив. Я вам еще докажу и на эвкалиптах и на ваших возлюбленных тополях. Такова моя точка зрения. Да-с, если я ошибаюсь, незачем меня спрашивать. Трудностями не испугаете — в науке все трудно. Не выйдет! Я вам говорю — не выйдет!..

И всю обратную дорогу — на ласковом черноморском взморье, в золотистых кубанских степях, на мосту через Дон и возле белых украинских хат — в ушах Кондратенкова звучало это сердитое и обиженное "не выйдет". Почему профессор так плохо понял его? Почему так несправедливо сказал: "заявляете на леса монополию"? "Такова моя точка зрения", объявил он. Ну и что ж? Разве из точки зрения вырастет урожай? "Если я ошибаюсь, незачем меня спрашивать". Почему же не спрашивать? Спрашивать надо, и прежде всего не профессора, а эвкалипты. У деревьев нет головы, поэтому они не ошибаются.

И только под самой Москвой Кондратенкову пришла в голову новая мысль, которая заставила его улыбнуться. Почему же, собственно, старик обиделся? Видимо, потому, что Кондратенков затронул больной вопрос. Значит, старик кричал на самого себя, сомневаясь в самом себе. Но разве можно криком заглушить сомнения!

В сущности, Иннокентий Николаевич сам ответил себе.

"Не выйдет! — сказал он. — Не выйдет!"

* * *

А час спустя на вокзале Кондратенков уже говорил Борису Ильичу, своему ближайшему помощнику:

— Чтобы опровергнуть Рогова, нужно быть сильнее его не только людьми, но и техникой. Рогов работает с мечеными атомами, у него есть электронный микроскоп надо это завести и нам. И еще подумайте об искусственном свете. Рогов регулирует длину ночи прожектором. Это необходимо проверить. Давайте подумаем с вами и составим заявку, чтобы я мог показать ее в министерстве.

Глава 8. Народ берется за дело

"А я и не мог бы свернуть работу, — сказал Иван Тарасович. — За селекцию леса взялся народ. А когда народ берется, он доводит дело до конца и не слушает ни Роговых, ни Кондратенковых".

Пожалуй, Иван Тарасович был прав. Народ всерьез взялся за лесные породы. Это почувствовалось как-то сразу. Так бывает у строителей плотин. Долгие годы возводят они земляные насыпи, бетонные камеры и водоотводные каналы, месяцами копят воду в водохранилищах, но вот настает день пуска, открываются ворота шлюза — и слово берет вода, гудящая, клокочущая, пенящаяся. И она уже сама, без участия строителей, крутит турбины, зажигает огни, плавит металлы… Так и труд Кондратенкова: его слова, письма, брошюры накопили народную энергию, а теперь она пошла в Ход, и строителю оставалось только направлять поток.

Первыми были безымянные сталинградские комсомольцы. Эти ребята действительно сделали важнейшее открытие. Как известно, сталинградцы взяли обязательство посадить лесную полосу за три с половиною года вместо пятнадцати лет. Сталинград нуждался в большом количестве материала для посадки. В свою очередь, и Кондратенков послал туда из своего зауральского питомника партию черенков. И вот, желая как можно скорее вырастить деревья, сталинградцы привили присланные черенки на местные растения. Из полусотни опробованных подвоев лучшим оказался живучий и засухоустойчивый черный тополь. На следующее лето новый гибрид показал превосходный темп роста, и сталинградцы сообщили o своей годичной исследовательской работе коллективным письмом, скромно подписавшись: "группа комсомольцев". Позже Кондратенков начал разводить этот гибрид в питомниках и назвал его в честь своих корреспондентов "тополь комсомольский".

Так комсомольцы из Сталинграда показали Кондратенкову, что даже он, ярый проповедник народной науки, недооценил силы народа. Первоначально он предполагал организовать работу так: люди на полях отбирают для него, ученого, лучшие растения, затем он, ученый, на своей опытной станции выводит новый сорт и посылает его на поля для проверки. Однако на деле оказалось иначе и лучше. Простые люди колхозных полей вовсе не собирались ограничивать свою задачу пассивным отбором. Они сами интересовались мичуринской наукой и требовали от Ивана Тарасовича конкретных заданий.

Сталинградцы были первыми на этом новом пути. За ними пошли трактористки Голубцовой.

"Посылаю тебе сводку о быстрорастущих, — писала Кондратенкову Дуся. Многие заинтересовались и хотят заниматься селекцией. Напиши, где можно почитать, а еще лучше-приезжай сам".

И Кондратенков снова и снова брался за перо, чтобы писать на Дусину МТС, на Дон и на Волгу, в Молдавию и в Башкирию самыми простыми, самыми понятными словами, разъясняя учение Мичурина.

Девушки-трактористки и сталинградские комсомольцы сдвинули дело с мертвой точки. Теперь не проходило и недели, чтобы к Ивану Тарасовичу не пришло письмо с сообщением о том, что цифры Дуси Голубцовой удалось повторить или превзойти. Быстрорастущие деревья оказались чрезвычайно отзывчивы к уходу. Полутораметровые тополя вырастили агрономы Зайцев и Колесов на Камышинской полезащитной станции, лесотехник Иванов в Хоперском питомнике и колхозник Иванов в Ставропольском крае, бригадир Мария Панченко в Шполянском районе, Алексей Горобец под Одессой и десятки других агрономов, бригадиров, звеньевых и колхозников во всех концах степной полосы. А самого лучшего роста тополей за это лето добился колхоз "Новый путь" в Орловской области. Там были выращены экземпляры, которые за один год поднялись на сто восемьдесят семь и сто девяносто один сантиметр.

Кондратенков получил из этого колхоза два письма. Одно было подписано "звеньевая Люба Крюкова", а другое — "звеньевая Любовь Ивановна Крюкова". Почерк был сходным, даты близкие, и Кондратенков решил, что старательная звеньевая поторопилась послать второе письмо, когда ее зеленый питомец прибавил еще четыре сантиметра. Но, так или иначе, необходимо было посмотреть выдающееся растение, и Кондратенков, не откладывая дела в долгий ящик, на следующий день рано утром сел за руль, а к вечеру его бывалая машина уже добралась до светложелтых полей и широких дорог Орловщины, усаженных редкими, но пышными дубами.

Иван Тарасович увидел своими глазами рекордсменов — их оказалось двое, и познакомился со звеньевыми их тоже было двое: Люба Крюкова — светловолосая, легко краснеющая девушка с решительным голосом, и Любовь Ивановна Крюкова, ее мать, — высокая полная старуха, говорившая слегка нараспев, как народная сказительница.