Игорь Росоховатский - Прыгнуть выше себя

— Обещалка — мигалка.

— Что это значит?

— То и значит: мигнет и погаснет.

— Обещания нужно выполнять. Арсений Семенович говорил: пообещать и не выполнить — плохой поступок, а значит, и неразумный. Больше тебе никто не поверит. Логично.

— Чудик. Обещания ничего не стоят, ежели выгодой не подперты.

— Тот, кто ищет во всем выгоду, обречен быть несчастным. Весь мир его равен его выгоде. Это я запомнил с первого урока.

— Арсений Семенович — твой учитель?

— И учитель тоже.

— Ты выполняешь все, чему он тебя учил? — это сказано с откровенным недоверием.

— А как же иначе?

В ответе Варида звучит такое неподдельное изумление, что Штырь не может не поверить ему и несколько теряется: он никогда не встречал таких простаков.

— Что еще говорил твой Арсений Семенович?

— Учил различать хорошие и плохие поступки, хороших и плохих людей.

— Различаешь?

— Стараюсь.

— Что же ты, филя, даешь себя обманывать такой мелкой пристежи, как этот твой напарник? Да не таращь гляделки! Зачем обманывать себя позволяешь вон тому?

— Он просит о помощи. Помочь человеку — хороший поступок.

Штырь смачно и со злостью посылает плевок в самую верхушку куста. Его и забавляют, и бесят прямосуждения Варида.

— Да он же тебя, круглого дурика, просто-напросто хочет использовать. Думаешь, у него теща или тетка? Теща, да не его. Он с нее за твою работу сдерет три шкуры.

— Тебе это точно известно? Он же себе хуже сделает. Штырь только руками разводит:

— Ей-бо, сколько живу на свете, первый раз такого встречаю. Как дитя малое, вроде Петьки. Что ж ты думаешь, он не такой выжига, как Георгий Иннокентьевич? Точно такой, но поменьше. А суть одна. Только Георгий — большой хозяин, а этот — маленький. Усек? Что опять уставился, как бычок на новые ворота? Я ж тебе суть жизни растолковываю. Понял, в чем она?

— Вы сказали «кто — кого»? И еще — «использовать»? У меня уже есть один печальный опыт. Большой хозяин, маленький хозяин — суть одна, так?

— Так точно, сэ-эр! Каждый хочет себе побольше, другому — поменьше. А мы грабанем — на всех наших хватит. Тебе, Петьке, мне с «боцманом»…

— Всем участникам игры? Разве есть такие игры?

— Есть, есть. Тебе немало достанется.

— Мне не надо. Арсению Семеновичу.

— Твоя доля, кому захочешь — отдашь. А теперь слушай, какая твоя роль. Как сирену заслышишь, киоск этот поперек дороги поставишь и будешь «боцмана» ждать. Он скажет, что делать дальше.

— А вы не обманываете? Вы — хороший человек?

— Я? Лучше некуда. За меня, сэр, не переживай, будь спок.

— А то ведь все равно выйдет так, как я говорил вам: хорошим людям бывает хорошо, а плохим — плохо. Иначе не получается, понимаете?

— Понимаю. А ты, сэр, никак насквозь религиозный, не из проповедников ли будешь? Ей-бо, ох и дурня я свалял, не скумекал, откуда эти твои детские заповеди — опиум для народа!

— Это не детские заповеди, а простые истины. Их можно вычислить математически. Если бы люди запоминали их с детства, скольких бед можно было бы избежать! Представляете?

— Представляю.

Штыря почему-то больше не смешит наивность Варида. Он не понимает, в чем дело, но неприятный холодок ползет по спине. Даже на допросах такого не бывало. Неужели за наивными прямосуждениями этого силача все-таки спрятана злая подначка? Не похоже… Однако же надо быть с ним начеку… Он говорит назидательно:

— Всегда слушайся меня, и не натворишь лишнего.

Варид подходит к нему еще ближе, доверительно спрашивает:

— Вы так уверены в себе? Вы никогда не совершали ошибок?

— Никогда, — твердо произносит Штырь.

— Хорошо вам. Ведь, даже поступая согласно логике и заповедям, с которыми меня познакомил Арсений Семенович, не удается избежать ошибок…

Штырь улавливает в его голосе нотки мучительного раздумья и спешит воспользоваться моментом:

— Заповеди заповедями, вера — оно дело дорогое, проповедничек, а в жизни все оборачивается не так, а то и вовсе наизнанку. Надо законы жизни знать назубок, тогда подфартит.

— Вы знаете? — с надеждой спрашивает Варид.

— Не только знаю, а соблюдаю.

— Тогда скажите мне вот что… Если подозревают человека, а вам известно, что он невиновен, как быть?

Штырь понимает его по-своему:

— Вот оно что, проповедничек, значит, и ты где-то наследил. Ну, ладно, не требую, чтобы выкладывал всю правду. У каждого — своя игра и свой интерес. А если подозревают другого, это всегда хорошо для тебя. Пусть гончаки поплутают, а ты помалкивай в рукав и тихо радуйся. Они время понапрасну потеряют, а время бывает дороже монет. Стало быть, затаись и жди, как дальше повернется…

— Но это нечестно!

— Да не опасайся меня, дурачок! Я в твои дела залезать не собираюсь.

— Смотрите, вон идет сюда Катя, «фея здешних мест»! — внезапно выкрикивает Варид и мчится к воротам.

Увидев его, женщина останавливается и спрашивает:

— Георгия Иннокентьевича там нет?

— Нет, — отвечает Варид. — Но сейчас для всех нас гораздо важнее другое. Только что мне сказали, что Георгий Иннокентьевич… как это слово… ах, да, прохиндей!

Двое из бригадников поспешно отвернулись, будто ничего и не расслышали. Но по их вздрагивающим спинам можно определить, что они хохочут. Мельком и презрительно глянув на эти спины, женщина спокойно произносит:

— Подумаешь, Америку открыли! Георгий Иннокентьевич — деловой человек. Все это знают. А чего же к нему липнут? — Она выразительно пожимает плечами. — Ну, делец, ну, авантюрист. Стихи помнишь: «Был человек тот авантюрист, но самой высокой и лучшей марки…»

— Вам он нравится?

Она снизу вверх заглядывает ему в лицо, шепчет очень тихо и очень серьезно:

— Вы мне нравитесь больше.

— Тогда уйдите от него. Жулики — плохие люди.

— А куда мне идти? Вы возьмете?

— Не можете устроиться на работу?

— На какую? Сызнова на фабрику? А известно ли вам, мил человек, что это такое? Семь часов каждодневно у ткацкого станка, одни и те же стереотипные движения, одни и те же осточертевшие разговоры, та же пища в столовой, пререкания с мастером, езда в переполненном автобусе, где тебя давят, к тебе прижимаются слюнявые подростки, пытаются осчастливить вниманием бодрящиеся бессильные старички… Зарплата, которой вечно не хватает… А цвести-то мне не так уж и много осталось. Еще лет десять — пятнадцать, и прости-прощай, молодость. Вышедшая в тираж, кому я тогда нужна? Нет, ни за что, слышите, ни за что!