Сакё Комацу - Похитители завтрашнего дня (авторский сборник)

Кисако спрятала лицо у меня на груди, должно быть, чуточку смутилась. Ее прямые коротко остриженные волосы щекотали мне щеки, сладкий запах духов «Воль де нюи»[1] кружил голову.

Обычно в подобных случаях я мгновенно начинаю сиять. Все три года мы только и делаем, что ссоримся да миримся. Наверно, потому и не женимся, что боимся расстаться с подобным удовольствием. Но сейчас я не почувствовал никакой радости.

— Ну, мир, да? — Кисако подняла лицо. — В знак примирения…

Прикрыв глаза, она приблизила губы к моим губам.

— Вы что это, кусаться собираетесь? — раздался бесцеремонный скрипучий голос Гоэмона.

Кисако вздрогнула, отпрянула от меня и, вспыхнув, уставилась на незнакомца.

— Прости, я не знала… — она прижала ладони к пылающим щекам. — Оказывается, с тобой гость… Вы вместе пришли?

— Кисако! — шепнул я в полном отчаянии, взяв ее руки в свои. — Я не хотел, чтобы ты пришла слишком рано… Ох, только не это!.. Я хотел проснуться до того, как ты придешь…

— Что ты болтаешь?! — она нахмурилась, потом, глядя за мою спину, сказала медовым голосом: — Ради бога, простите, я вас не заметила. Прошу вас, проходите, пожалуйста!

Непостижимые существа женщины! Им ничего не стоит преобразиться. Вот и Кисако тоже. Когда мы поцапаемся, она пулей вылетает в переднюю и пинком ноги распахивает дверь. Но если в этот момент появляются гости, Кисако чинно приседает и, касаясь тремя пальцами пола, низко кланяется. Прекрасные манеры! Картина в стиле Огасавары.

— Добро пожа…

Ага, она лишилась дара речи! И все же с готовыми выскочить из орбит глазами, с широко разинутым ртом, в котором застрял конец слова, Кисако склонилась в глубоком поклоне.

А скотина Гоэмон и ухом не повел. Перепрыгнув через Кисако, он ринулся в комнату.

Кисако не шевелилась — так и застыла со склоненной головой. Что с ней? Поклон очень уж затянулся. Я коснулся ее плеча и почувствовал, как она дрожит.

— С-с-с… со-о-о… — забормотала Кисако.

— Что?.. Что с тобой? — заорал я, приходя в ужас.

— Со-соли… скорее…

Я бросился в кухню и принес щепотку соли. Она положила ее в рот, пососала, скривилась в гримасе и наконец подняла голову. Из глаз текли слезы, но Кисако уже хохотала как сумасшедшая.

— Тьфу, как горько!.. А это кто? Твой дядя из деревни?

— Да нет, — сказал я, теряя последние силы, — нет… Он… это… понимаешь, сон…

— Сон?

— Ага. Перебрал дешевого виски, вот мне и снится это чудовище… Мне стыдно, что я показываю тебе такой гнусный сон…

— Что ты говоришь? Очнись! — она испуганно взглянула на меня. — Ты пьяный, да?

— Нет, совсем не пьяный… — я говорил медленно, пережевывая каждое слово. — Но, понимаешь, все это сон. Я сплю, и мне снится… Оборотень в обличье «человека-рекламы» — сон… И ты — сон… И сам я — тоже сон…

Кисако капризно надула губы.

— Как тебе не стыдно! Вовсе я не сон и не снюсь тебе! Я же не сплю…

— Что ты там сюсюкаешь — шу-шу-шу? — раздался голос Гоэмона. Он стоял на пороге. Невежа, войдя в дом, не снял ни шляпы, ни обуви. — Что это у тебя? — Он ткнул пальцем в Кисако. — Зверушку держишь? Для забавы? Ну, иди сюда, ишь ты, какое милое, ласковое животное!..

Брови Кисако стремительно взлетели вверх.

— Нет, нет, это… она… — Я захлебнулся словами. — Разрешите представить, моя… э-э-э… невеста Кисако.

— А-а, киска… Это которые мышей ловят, — он понимающе кивнул.

— Да вы что?! Не кошка, а женщина! Кисако ее имя. Мы собираемся пожениться.

— А-а-а, твоя самка, значит!

Я видел, как у Кисако дрогнули губы. У меня снова все завертелось в голове. Хоть бы проснуться! Хоть бы поскорее проснуться! Хоть бы будильник зазвенел!..

— А зачем ты давеча с этой самкой кусался?

Перед глазами у меня поплыли огненные круги.

— Это… это… Ну, как вам объяснить… Это — поцелуй! Так мы выражаем любовь…

Гоэмон тут же извлек знакомый мне рулон туалетной бумаги и размашисто написал: «Самцы и самки в знак любви кусаются».

Кисако, сверкнув глазами, застонала и сжала кулаки.

«Ну хватит, — подумал я, — придется прибегнуть к крайней мере».

— Кисако, дорогая! — взмолился я, хватая ее за руки. — Прошу тебя, минуту терпения! Возьми что-нибудь тяжелое и дай мне хорошенько по голове!

— Да я ему сейчас всю башку расколю! — взревела Кисако. — Как он смеет…

— Пойми, бить его совершенно бессмысленно. Он же продукт моего сна! Ну, умоляю тебя, стукни меня хорошенько!..

Откуда-то доносился тяжелый металлический грохот. Сначала я подумал — в голове стучит. Прислушался. Нет, это был стук парового молота, вбивающего в землю стальную сваю.

Ну, опять началось!

Олимпиада давным-давно кончилась, а дороги все еще ремонтируют… Впрочем, нет, грохот доносится из котлована — неподалеку прокладывают новую линию метро.

К ударам парового молота прибавился оглушительный низкий хриплый вой — сопляк с верхнего этажа крутил «Модерн джаз» на самодельной стереорадиоле. Вот сволочь, ведь каждый вечер запускает! Да еще на полную мощность. Знает, что звукоизоляция в нашем доме ни к черту…

Подумав об этом, я открыл глаза. Я лежал в углу кухни, уткнувшись головой в дверной косяк. Кисако сидела рядом и напряженно смотрела на меня.

Я лихорадочно огляделся.

Его не было!

— Спасибо, дорогая! — сказал я, поглаживая раскалывавшийся от боли затылок. — Ты меня спасла. Я наконец проснулся… Видишь, я был прав — это был сон. А теперь чудовище исчезло.

— Как бы не так! — ответила Кисако довольно сухо. — Сидит в комнате и жрет наш ужин, все, что я приготовила. Да еще вместе с посудой.

Вскочив как ужаленный, я заглянул в комнату. Кисако ничего не выдумала: он с задумчивым видом доедал маленький пластмассовый чайничек для соевого соуса.

Я совершенно скис.

— Значит… он… не сон…

— Что ты заладил — сон, сон! Ты вообще-то соображаешь что-нибудь? Кто он такой? Кем тебе приходится? Зачем ты притащил этого отвратительного человека, этого невежу, эту бесцеремонную, нахальную свинью?

— Не знаю, не знаю! Ничего не понимаю… Я встретился с ним совсем недавно, в Йокогаме… Если только это не сон…

— Хватит с меня! — закричала Кисако. — Только попробуй, скажи еще раз про сон, я тебя ущипну!

— Понимаешь, он иностранец, очень странный иностранец… Подражает японцам, но как-то чудно… Окликнул меня на улице, сказал, что будет у меня жить…

— А-а, вот в чем дело! — в ее голосе послышались зловещие нотки, она засучила рукава. — Все ясно. У тебя слабость к иностранцам, и ты бессовестно врал, когда отрицал это. А сам знай себе кланяешься им в ножки и ловишь каждое их слово! Да как ты смел издеваться над женщинами, попрекать нас, будто мы без ума от всего заграничного?!