Любен Дилов - На поющей планете. (Сборник)

— Когда он поймет, что его наука ведет в никуда, то и вовсе перестанет сердиться, — отозвался он. — Так что вы решили? Поедете со мной?

— У меня нет оснований не верить всемирно известному ученому, — сказал я немного резко.

— Вы же сами хотели получить от меня доказательства его неправоты, — ответил он с обезоруживающей кротостью. — Я не набивался к вам с ними. А то, что произошло сегодня, вовсе не демонстрация, а... я просто потерял самообладание, когда стал свидетелем такого издевательства... Одним словом, я хотел сказать... но не буду вас больше утруждать!

— Подождите! — остановил я его не подумав, потому что давно, не только благодаря разговору с профессором, усомнился в разумности своего первоначального намерения. — Куда вы собираетесь меня везти?

— К дельфинам. Выслушать другую сторону в споре.

— Выслушать... что? — Нет, у этого человека явно не все дома.

— Поедемте, — попросил он тихо, словно намеренно избегая малейшей настойчивости. — Уверяю вас, не пожалеете.

Если бы он отстаивал свое мнение с фанатической страстностью, если бы обрушился на профессора, я бы, наверное, не согласился. Но сопротивляться этой грустной кротости было невозможно.

— Давайте возьмем такси, — сказал он все так же просительно. — Сейчас луна заходит рано, и у нас мало времени, а нам нужно забраться подальше от людей.

«Еще бы! — подумал я. — Куда же без луны — непременного атрибута каждой несуразности, желающей прослыть таинственной или романтичной!» Я, конечно, злился на себя, и это помешало мне сообразить, что платить за такси придется мне. Только когда мы выехали из города и я услышал неумолимое пощелкивание счетчика, у меня мороз пробежал по коже. А услышал я его потому, что мы молчали, всю дорогу молчали. Я принялся ругать себя: дернула же нелегкая потащиться (да еще в такси!) с этим сумасшедшим. При этой мысли я оцепенел. Сумасшедший! А вдруг он на меня набросится? Сейчас-то он кроткий и вроде ничего, но когда мы останемся вдвоем... А если я выражу недоверие к его фикс-идее? Господи, надо же мне было связаться с этим психом!

Я пытался припомнить приемы дзюдо, которые знал в молодости, бросая время от времени испуганные взгляды на покачивающуюся фигуру моего проводника, но мне стало неудобно: он сидел, молитвенно сложив руки на коленях, и пальцы белели в темноте, излучая смиренную доброту.

— Почему вы молчите! — крикнул я ему сдавленно. — Говорите! Подготовьте меня к тому, что я увижу!

Спал ли он? Или в самом деле молился? Или впал в экстаз? Надо было заставить его говорить, потому что его молчание и проклятый счетчик меня прямо с ума сводили.

— Вы серьезно утверждаете, что профессор Н. не любит дельфинов? Ведь он посвятил им всю свою жизнь, пожертвовал состоянием! А с какой страстью защищает их! Много лет, один против всего мира!

— Извините, — перебил он мои лихорадочные вопросы, словно проснувшись. — Знаете, отправляясь к нашим общим друзьям, я должен подготовиться, освободить свой дух от всего, что ему мешает. Вы о чем-то спрашивали?

— Да, — осторожно ответил я. — Спрашивал, верующий ли вы. Потому что сам я — убежденный атеист.

— Не верю ни бога, ни в черта, — отозвался он. — Но вы говорили о другом. Кажется, о любви к дельфинам. Видите ли... — Мне показалось, что он опять усмехается с кроткой иронией, но в машине было слишком темно. Фосфорическое свечение щитка впереди позволяло разглядеть очертания его иконописного лица. — Предположим, я вас люблю, но совсем не знаю. И с целью узнать вас поближе распорю вам живот, чтобы посмотреть, как вы устроены внутри, потом вскрою ваш череп и натыкаю в мозг электродов, потом буду раздражать вас электрическим током или колоть иглами и мучить с помощью всевозможных приборов, да еще ко всему прочему заставлю вас из-под палки учить язык марсиан, если таковой имеется, конечно. Как бы вы отнеслись к этой моей любви?

Я хотел было прервать его, сказав нечто вроде «О, мне хорошо известны маниакальные декларации Общества защиты животных!», но осекся. Когда сумасшедший, пусть даже самым невинным тоном, начинает рассуждать о распоротых животах и тому подобном, приходится умерять жар полемики.

Он выжидательно помолчал и видя, что я молчу, продолжал:

— Особенно если учесть, что это проделывается при наличии совсем простого способа взаимного опознания: мне стоит только спросить вас, и вы сами все о себе расскажете.

Нужно было что-то сказать, и я с демонстративным вздохом вставил:

— Конечно, но дельфины, к сожалению, этого не могут.

— Могут! — резко возразил он и привстал с сиденья. — Могут! И мы в состоянии их понять!

Кажется, начинается! К счастью, мы были еще в машине, и уютный, милый счетчик продолжал щелкать, отгороженный от нас массивной спиной шофера.

— Как? — вырвалось у меня сдавленно, и мой спутник, конечно, меня не услышал. Откинувшись на спинку сиденья, он продолжал спокойно, как раньше:

— Знаете, когда меня объявили сумасшедшим? Когда я научился разговаривать с дельфинами. Это умели многие и до меня, главным образом, рыбаки, из тех, старых, для которых море — жизнь, а не рыбный садок...

Я вспомнил, что мой приятель Борис Априлов наткнулся на такого рыбака во время скитаний по Черноморскому побережью; он даже рассказ о нем написал, но смотрел на это свое произведение, как на поэтическое повествование о помешанном добряке, душа которого, неиспорченная цивилизацией, сохранила способность общаться с природой. Я хотел было сказать об этом, но мой гид продолжал мечтательным голосом:

— Это было, когда я насильно вынес их из бассейна и пустил в океан.

— Насильно?

— Да, они такие добрые и так самоотверженно нас любят, что не хотели расставаться с океанариумом. Некоторые даже вернулись потом обратно, пожив со своими. Кружили возле берега, пока не показались люди профессора. Сами заплыли в расставленные им сети.

— Значит, у профессора им было хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы мои слова не походили на насмешку: как знать, это сумасшедшее бормотанье, может быть, предвещало буйство.

— Ха-ха, хорошо! Я же вам говорю, что они готовы выносить любые страдания, чтобы заставить нас понять их, понять их добрую волю. Потому что они нас знают, даже те молодые и храбрые дурачки, которые вернулись, даже они нас знают.

— Правда? — отозвался я сладеньким голоском, пытаясь скрыть недоверие. — А как вы научились разговаривать с ними?

— Я выразился неточно, — живо отозвался он. — Я не научился, а просто вдруг понял, что говорю с ними. Была теплая ночь с огромной ясной луной, — одна из тех ночей, в которые трудно уснуть. Охваченный отчаянием — тысячи попыток разобраться в пяти десятках звуков, которые издавали наши питомцы и которые я без устали записывал на магнитофон, не давали результатов — я вышел пройтись, хотя страшно устал за длинный, знойный летний день. Присел возле одного из бассейнов и с грустью подумал: «Милые мои, хорошие мои, скажите же, что у вас за язык, что вы нам говорите, неужели мы так глупы, что вот уже целых десять лет бьемся и не можем разгадать смысл этих ваших пятидесяти слов?» Вода в бассейне была гладкая, как стекло, потому что стояло полное безветрие, а две пары дельфинов, которые жили в нем, наверное, спали где-нибудь; имея дело с нами, они тоже научились спать по ночам. Днем-то мы ни на минуту не оставляли их в покое. И вот, смотрю я на воду, вздыхаю, и вдруг у самых моих ног показалась морда Ники. Я его узнал, потому что было очень светло. Спрашиваю: «Ники, дружок, я тебя разбудил? Извини, я сейчас уйду». А он мне вдруг отвечает: «Меня разбудила твоя печаль, друг». Я не поверил своим ушам, да и услышал я его, кажется, не ушами. Я повторил свой вопрос погромче, и в ответ услышал те же слова в другом порядке: «Печаль твоя меня разбудила, друг». Тут я уже почувствовал, что эти слова раздаются где-то во мне — не как звук, однако не менее отчетливо и звонко. Я онемел, в голове галопом понеслись мысли: возможно ли... как же так... наверное, мне показалось... галлюцинация... с ума сошел старый хрен... надо принять снотворное... и все в этом роде. А сквозь их сумбурное течение настойчиво прорывалось: «Зачем страдать, друг? Не надо страдать! Вот видишь, ты уже меня понимаешь. Я тот, кого вы назвали Ники. Сначала это имя казалось мне глуповатым, но потом я его полюбил — я понял, что вам приятно так меня называть. Ты боишься, друг, а бояться не надо; я давно хотел сказать тебе все это, но твоя мысль ускользала от меня, а вот теперь она замерла и слышит меня. Ты ведь слышишь меня?»