Питер Уоттс - Ложная слепота (сборник)

Ознакомительный фрагмент

Конечно, Банда лучше воспринимала такие вещи. Мне не требовалось объяснять все словами, я мог просто обратиться к КонСенсусу и расчертить таблицу результатов: «сказать/не сказать» в столбцах, «отмечали/не отмечали» в строках, неоспоримая черно-белая логика затрат и выгод в самих ячейках. Расчет был неопровержим – единственной выигрышной стратегией являлось умолчание. Только дураки рассказывают про свой день рождения.

Саша покосилась на меня.

– Ты это еще кому-нибудь когда-нибудь показывал?

– Конечно. Своей девушке.

Ее брови поползли вверх.

– У тебя была девушка? Серьезно?

Я кивнул:

– Когда-то.

– В смысле, после того как ты ей это показал?

– Ну… да.

– Ммм, – взгляд Саши скользнул обратно на таблицу результатов. – Чисто из любопытства, Сири: как она к этому отнеслась?

– Никак на самом деле. Поначалу. Потом… долго смеялась.

– Славная женщина. Лучше меня, – Саша покачала головой. – Я бы тебя тут же бросила.

Моя еженощная прогулка вдоль хребта корабля: восхитительный, дивный полет с единственной степенью свободы. Я проплывал сквозь люки и коридоры, раскидывал руки и кружил в ласковых циклонах вертушки. Бейтс носилась вокруг меня, отбивая отлетающий от переборок и контейнеров мячик, изгибаясь, чтобы поймать каждый крученый рикошет в кривом поле псевдотяготения. Потом ее игрушка отскочила от лестницы куда-то в сторону, и майорская ругань преследовала меня до самого игольного ушка, ведущего из склепа в рубку.

Я затормозил у самого порога, меня остановили негромкие звуки голосов.

– Конечно, они прекрасны, – пробормотал Шпиндель. – Это же звезды.

– И, подозреваю, ты хотел бы любоваться ими не в моем обществе, – отозвалась Джеймс.

– Твой номер второй. Но у меня свидание с Мишель.

– Она не предупредила.

– Она не обязана тебе докладывать. У нее спроси.

– Эй, это тело исправно принимает антисекс. А вот про твое не знаю.

– Не надо пошлить, Сюз. Эрос – не единственный вид любви, а? Древние греки признавали четыре.

– То-очно, – определенно сказала уже не Сьюзен. – Бери пример с компании педерастов.

– Саша, твою мать! Я всего-то прошу пару минут наедине с Мишель, пока надсмотрщик отвернулся…

– Изя, это и мое тело тоже. Хочешь и мне пыль в глаза пустить?

– Я хочу поговорить! Наедине. Я так много прошу?

Я услышал, как Саша втянула воздух. И как Мишель выдохнула.

– Извини. Ты знаешь Банду.

– Слава Богу! Всякий раз, как я прошу тебя отпустить, то как будто медосмотр прохожу.

– Тогда тебе повезло, ты им нравишься.

– По-моему, тебе пора устроить переворот.

– Ты всегда можешь подселиться к нам.

Послышался шорох нежного прикосновения.

– Ты как? – спросил Шпиндель. – В порядке?

– Неплохо. Кажется, привыкла заново жить. А ты?

– Я, сколько ни пролежу в гробу, так и останусь калекой.

– Ты молодец.

– Да ну? Мерси… Стараюсь.

Короткая пауза. Тихонько бурчит себе под нос «Тезей».

– Мама была права, – проговорила Мишель. – Они прекрасны.

– Что ты видишь, когда смотришь на них? – И, спохватившись: – Я хочу сказать…

– Они… колючие, – отозвалась Мишель. – Поверну голову – и словно ленты тоненьких иголочек прокатываются по коже. Но не больно, только щиплет. Почти как электричество. Приятно.

– Жалко, я так не умею.

– У тебя есть интерфейс. Просто подключи камеру вместо зрительной коры к теменной доле.

– И узнаю, как ощущает зрение машина, так? Не то, как его ощущаешь ты.

– Исаак Шпиндель, ты – романтик.

– Не-а.

– Ты не хочешь знать – ты хочешь сохранить тайну.

– Если ты не заметила, у нас на руках уже больше тайн, чем мы в состоянии удержать.

– Да, но с этим ничего не поделаешь.

– Как сказать… Глазом моргнуть не успеешь – и у нас будет работы по уши.

– Думаешь?

– Об заклад бьюсь, – отозвался Шпиндель. – Пока же мы только издалека подглядывали, так? А вот когда спустимся и поворошим палкой, начнется самое интересное.

– Для тебя – может быть. В этой каше должно быть что-то живое, раз там столько органики.

– Само собой. Ты будешь с ними болтать, я – брать у них анализы.

– Может, и нет. Я что хочу сказать: мамуля в этом не признается никогда, но насчет языка ты в чем-то прав. По сути он – уловка, трюк. Все равно, что описывать сновидения дымовыми сигналами. Язык великолепен, благороден – ничего лучше человеческое тело, наверное, не может совершить. Однако нельзя без потерь превратить закат в цепочку похрюкиваний. Язык ограничивает. Может, те, кто обитает внизу, им вовсе не пользуются?

– Куда же они денутся?

– С каких пор такие мысли? Ведь ты обожаешь нам указывать, насколько неэффективная штука язык.

– Только когда пытаюсь тебя достать. Или достать до твоих прелестей. – Он усмехнулся собственной шутке. – А серьезно, чем еще они могут пользоваться? Телепатией? Мне кажется, ты охнуть не успеешь, как тебя иероглифами засыплет с головой. И что еще лучше, ты расколешь их в два счета.

– Ты такой милый… но вряд ли. Я даже Юкку через раз не могу расшифровать, – Мишель примолкла на секунду. – Временами он меня… ну… доводит.

– Тебя и еще семь миллиардов человек.

– Ага. Знаю, это глупо, но, когда его нет рядом, я краем глаза постоянно высматриваю, где он прячется. А когда он стоит прямо передо мной, мне хочется куда-нибудь убежать.

– Он же не виноват, что у нас от него мурашки по коже.

– Знаю. Но боевого духа это не прибавляет. Какому такому гению пришла в голову идея поставить тут главным вампира?

– А куда его еще девать? Или ты хочешь им командовать?

– Дело даже не в том, как он двигается, а в том, как говорит. Как-то совершенно неправильно.

– Ты же знаешь, он…

– Я не про настоящее время или смычные звуки. Юкка… ты же слышал, как он изъясняется. Кратко.

– Так эффективнее.

– Это напускное, Исаак. Он умнее всех нас, вместе взятых, а выражается порой так, будто его словарный запас состоит из полсотни слов, – она тихо фыркнула. – Одно-два прилагательных в месяц его не убили бы.

– А-а! Ты так говоришь потому, что ты – лингвист и не понимаешь, как можно не погрязнуть в красотах языка, – Шпиндель откашлялся с напускной серьезностью. – А вот я – биолог, и для меня все очевидно.

– Да ну? Тогда объясни мне, о мудрый и всеславный потрошитель лягушек!

– Все просто. Кровосос – мигрант, а не резидент.

– Что за… А, ты про косаток, да? Диалекты языка свистов?

– Я сказал – забудь про лингвистику и подумай об образе жизни. Резиденты питаются рыбой, так? Они тусуются большими стаями, на одном месте и постоянно треплются, – я уловил шорох движения и представил, как Шпиндель, склонившись, кладет руку на плечо Мишель. Как сенсоры в перчатках подсказывают ему, какова она на ощупь. – А вот мигранты жрут млекопитающих: тюленей, морских львов – сообразительную добычу. Достаточно сообразительную, чтобы смыться, услышав всплеск плавника или серию щелчков. Поэтому мигранты хитрят, охотятся маленькими группами по всей территории, а пасть держат на замке, чтобы никто не услышал их загодя.