Филип Дик - Предпоследняя правда

Ознакомительный фрагмент

Секретарша где-то затерялась, и теперь он остался совершенно один в толпе незнакомых людей; он дышал им прямо в лицо, и они дышали в лицо ему. Тесное пространство подвала заполнял детский плач, голоса женщин и их отпрысков — матерей, которые обычно среди дня делали покупки. «Интересно, закрыли ли двери? — подумал он. — Началось, или нет?» Да, началось, момент настал. Он закрыл глаза и начал молиться вслух, произнося слова молитвы как можно громче, и пытаясь расслышать их, но ничего не слышал.

— Послушайте, довольно, — рявкнула ему в ухо какая-то женщина, рявкнула так громко, что аж в ухе заломило. Стокстилл открыл глаза, и увидел сердито уставившуюся на него женщину средних лет. Глядя на нее можно было подумать, будто ничего особенного и не происходит, будто главная здесь неприятность — это громкая молитва. Она явно готова была заткнуть его любой ценой и он, к собственному удивлению, вдруг смолк.

Неужели ее только это и беспокоит? — изумился он, испытав вдруг какой-то едва ли не благоговейный трепет перед такой целеустремленностью, перед такой безумной силой воли.

— Прошу прощения, — сказал он. — Дура набитая, — добавил он, но она его не слышала. — Достал я тебя? — будто не обратив внимания на отсутствие реакции продолжал он, но теперь она уже сверлила негодующим взглядом кого-то другого, то ли случайно толкнувшего ее, то ли наступившего ей на ногу. — Тогда извини, — сказал он, — старая глупая ворона, извини, чтоб тебя… — Он принялся ругать ее последними словами, ругал, вместо того, чтобы продолжать молиться, и вдруг почувствовал, что ругань приносит облегчение, причем куда большее, нежели молитва.

В самый разгар своей бранной тирады на него внезапно снизошло очень странное, и в то же время очень четкое озарение. Да, действительно, началась война, их бомбят и, возможно, они все погибнут. Но только бомбы бросал на них Вашингтон, а вовсе не китайцы или русские. Произошел какой-то сбой в работе системы космической системы противоракетной обороны, она пришла в действие, и ничто теперь не могло остановить ее. Да. это была война, несущая гибель всему живому, но причиной ее стала какая-то роковая ошибка. В происходящем не было никакого злого умысла. Он не чувствовал особой враждебности в начавшейся бомбардировке. Это не было ударами возмездия, все происходило как-то холодно, абсолютно равнодушно и бесстрастно. Все равно, что его переехала бы его же собственная машина — событие теоретически возможное, но совершенно бессмысленное. Дело было не в политике; имел место некий сбой, поломка, несчастный случай.

Поэтому, в тот момент он почувствовал, что не испытывает ни малейшей ненависти и жажды мести врагу, поскольку просто не мог себе представить — не верил, да и вообще не понимал — самой концепции отмщения. Как будто его последний пациент, мистер Три, или доктор Блутгельд, или кем бы он там ни был, впитал в себя всю ненависть, всю жажду мести, не оставив ни капли на долю всех остальных. Блутгельд превратил Стокстилла в совершенно другого человека, человека, который теперь просто не мог мыслить иначе. Безумие Бруно сделало понятие враги просто невероятным.

— Мы им еще покажем, покажем, покажем, — завывал какой-то мужчина неподалеку от Стокстилла. Доктор с удивлением уставился на него, недоумевая, кому и что тот собирается показать. Ведь ракеты падали сверху. Неужели этот тип, чтобы отомстить, собирается взмыть в небеса? Неужели он собирается пустить естественный ход событий в обратную сторону, как пленку в кинопроекторе? Сама мысль о возмездии представлялась абсурдной. Создавалось впечатление, что власть над этим человеком сейчас полностью захвачена его подсознанием. Он больше не способен был рассуждать рационально, утратил инстинкт самосохранения, он был полностью захвачен одной-единственной идеей.

На нас обрушилась, думал доктор Стокстилл, совершенно безликая сила. Да, дело именно в этом, мы атакованы как извне, так и изнутри. Это означает полный конец нашего взаимодействия, когда мы прилагали объединяющие нас совместные усилия для решения самых разнообразных задач. Теперь мы превратились в хаотично мечущиеся частички. Обособленные, неспособные к контакту. Сталкивающиеся — да, но почти беззвучно, издавая при этом лишь неясный шум.

Он заткнул пальцами уши, чтобы не слышать звуки вокруг. Казалось, эти звуки — как ни абсурдно — рождаются где-то под ногами, и рвутся вверх. Он едва не рассмеялся.

Джим Фергюсон, когда началась бомбардировка, как раз только что спустился в подвал, в ремонтную мастерскую. Взглянув на Хоппи Харрингтона в тот момент, когда из УКВ-приемника послышалось объявление воздушной тревоги и завыли сирены, он поразился выражению его лица. На худом заостренном лице калеки он вдруг с удивлением заметил какую-то хищную улыбку, будто он мгновенно понял значение услышанного сигнала, и это наполнило Хоппи радостью, радостью самой жизни. На мгновение он словно осветился изнутри, сбросил все, что мешало ему или удерживало у самой поверхности земли, сбросил невидимые оковы, которые не давали ему нормально существовать. Глаза его вдруг загорелись, губы чуть приоткрылись, словно он собирался высунуть язык и подразнить Фергюсона.

— Ах ты грязный маленький урод! — в сердцах выругался Фергюсон.

Тут калека, что было мочи, завопил:

— Это конец! — Выражение его лица больше не было таким, как еще мгновение назад. Возможно, он даже не расслышал, что сказал Фергюсон. Казалось, он полностью ушел в себя. Парнишку била дрожь, а его манипуляторы, как хлысты беспорядочно плясали рассекая воздух.

— Послушай, — сказал Фергюсон. — Мы сейчас гораздо ниже уровня земли. — Тут он схватил за рукав метнувшегося мимо него телемастера Боба Рубенстейна. — А ну стой, придурок, где стоишь! Сейчас я поднимусь наверх и приведу сюда тех, кто остался. А ты пока расчисть-ка тут побольше места, чтобы им было, где расположиться. — Он отпустил ремонтника и бросился к выходу.

Придерживаясь за перила, и перепрыгивая через две ступеньки, Фергюсон бросился, было, вверх по лестнице, но тут что-то случилось с его ногами. Нижняя часть тела отвалилась, он опрокинулся назад и покатился обратно вниз, а на него обрушились целые тонны белой штукатурки. Голова ударилась о бетонный пол подвала. И тут только он понял, что в здание попали, что нет больше ни здания, ни людей в нем. Ему тоже приходит конец — его разрубило на две половинки, так что теперь шансы выжить есть только у Хоппи и Боба Рубенстейна, да и то вряд ли.

Он хотел что-то сказать, но не смог.

По-прежнему сидящий за рабочим столом Хоппи почувствовал взрыв и увидел, как дверной проем заполняется обломками потолка, деревянных ступенек, а среди всего этого виднелись какие-то красные ошметки. Если это были куски тела Фергюсона, значит, он мертв. Здание содрогалось и гудело, как будто повсюду захлопывались двери. Мы погребены, понял Хоппи. Лампа под потолком погасла, и больше он ничего не видел. Воцарилась кромешная тьма. Боб Рубенстейн в ужасе верещал.