Александр Мирер - Обсидиановый нож

— Идем, — позвал Рафаил. — Ничего не значит один заброшенный участок. Эх, вертолет бы нам, вертолет…

Красная лёссовая пыль лежала на тропе. Рафаил усилием воли отбрасывал посторонние мысли. Смотрел, слушал, пригибался — палец на спусковом крючке. Здесь было густо, сумрачно, в мокром воздухе звуки булькали, как каша на медленном огне. Отчетливо трещали ветви — кто-то провожал людей поверху, над подлеском. Мокро. Близко река. Небольшой олень метнулся в сторону. Жрали комары.

…Им повезло еще раз. Раздался захлебывающийся крик: «О-о-а! О-a!» Открылась поляна, камыши — человек пятился к камышам, вскрикивая. Упал, закрывая лицо руками. Правее, под скалой, еще пятеро-шестеро. Смотрели с ужасом. Один пытался натянуть лук, срывался, бросил стрелу. Они были высоколобые и прямые, совсем как раджаны. На одном — яркая леопардовая шкура. Какие-то дубины в дрожащих руках.

— Заговори с ними, быстро!

— Э-a, друзья! — прокричал Володя. — Прохладного полудня!

Молчание. Качаются в воздухе дубины — нет, это же каменные топоры, это не раджаны, ох, как не хочется открывать пальбу…

Человек в леопардовой шкуре шагнул вперед и заговорил на испорченном раджана. «Прохладного полудня. Здесь много пищи», — понял Володя и быстро ответил:

— У нас есть пища, друзья! Рафа, — прошептал он, — это недоразумение, это изгои какие-то, они же нас боятся…

Они стояли, разделенные десятком шагов: Рафаил с Володей и люди в поясах и накидках из выделанных шкур, с каменными топорами, луками… Полупрозрачные наконечники стрел — обсидиан, классика каменного века… «Конечно же, где им вне Равновесия добывать железо, древесную одежду? — думал Володя. — Изгнанники одичавшие. Боятся — так мы на людей непохожи в этом снаряжении. Головы грибообразные — пластиковые шлемы. Горбатые, кожа свисает складками — комбинезоны с пелеринами, натянутыми на рюкзаки. Ботинки, автоматы, видеокамера…»

— Снимем шлемы, — сказал Володя. — Действуем поочередно. Снимаю.

Помогло, кажется. Тот, кто кричал «о-a!» поднялся с земли.

— Поговори с ним еще, — шепнул Рафаил.

— Ты — старший? — сказал Володя, обращаясь к человеку в леопардовой шкуре.

— Я — Брама.

— Ты Брама. Далеко ли до Границ Равновесия?

Они снова дрогнули. С беспокойством переглянулись. Наконец, Брама ответил:

— Нет Равновесия. Я — Брама, потомок Скотовода.

— Не пойму, что он толкует о Равновесии. Он, очевидно, вождь. Я не все понимаю… Скажи, друг Брама, где же Равновесие? Вождь изгоев, по-видимому…

Беспокойство возрастало. Двое-трое закрыли руками лица.

— Вас послал Скотовод, — лающим, шаманьим голосом крикнул Брама. — Чтобы вернуть нам Равновесие! Много, много пищи!

— Внимание, — неожиданно вмешался Рафаил.

Взял Володю за плечо — люди шарахнулись — повернул к скале. Наскальная роспись. Типичные первобытные рисунки… Оранжевый диск — Солнце. Под ним — крылья, перепончатые, как у летучей мыши. Володя всмотрелся: крылатый человек поднимался к Солнцу, его догоняет Птица, а еще ниже, под Птицей…

— Колька… — простонал Бурмистров. — Колька это, рыжая борода! Под Птицей, понимаешь? Скажи, скажи, — он торопился, путал слова. — Скажи, где рыжебородый? Адвеста?

Брама горделиво улыбнулся и растопырил пальцы, перепачканные цветной глиной.

— Я, Брама, потомок Скотовода! — завыл он так, что отозвалось эхо. — Брама — потомок Скотовода!! Брама — потомок Адвесты!!! Брата Гийкхага, летавшего к Великому огню!

— Он говорит об Адвесте, — сказал Рафаил и, глядя в его лицо, горящее ожиданием, Володя бросил камеру, шлем. Повернулся и пошел обратно по тропе.

Тот, кто кричал «о-a», подобрал шлем и надел на косматую голову.

Москва 1965–1967 гг.

«Остров Мадагаскар»

И я ощутил во рту кислый вкус торжества.

Самый жестокий страх страшащегося — легкомыслие тех, о ком он печется.

Ночь была нескончаема. Из вечного бессонного света Северного Мегаполиса выпрыгнул стратосферный самолет, вонзился в ночь и теперь неутомимо чертил на юг по пятнадцатому меридиану, проглатывая тысячу километров каждые десять минут, оставляя позади маяки острова Борнхольм, многоцветные лужицы Щецина, Праги. Линца, Триеста. В безоблачной Адриатике блеснула Луна, и сейчас же за ней — полоса Большого Неаполя протянувшаяся вдоль побережья Тиррены, до самого Сапри.

Аайдаров летел один, и ночь казалась нескончаемой, хотя полет от Мегаполиса до космодрома Теджерхи продолжится чуть больше часа. Стратосферные полеты всегда казались ему бесконечными — из-за огромности того, что оставалось внизу и позади. Миллионы людей, тысячи миллионов машин, книг, телевизионных экранов и проекторов, горящих окон и потухших окон, дверей, ступеней, электрических кухонь, деревьев, лабораторий. Он давно смирился с тем, что ему, человеку ученому и жадному до знаний, никогда не постичь и тысячной доли этого множества множеств, составляющего человечество. Он смирился и с одиночеством, но сейчас остро жалел, что Инге нельзя было лететь с ним. Стратоплан был слишком велик и пуст для единственного пассажира — в порту Мегаполис не нашлось ничего поменьше. «Не надо было „соглашаться, — подумал Хайдаров. — Они могли послать Ранка, Смирнова, кого угодно…“

Полтора часа тому назад — всего полтора часа! — они с Инге хохотали, как безумные, а перед ними лицедействовали эти невероятные комедианты из труппы „Белка в колесе“ — гении смеха. Цветные тени крутились, как белки, по гостиной, гремела музыка, и Хайдаров не услышал сигнала вызова — Инге крикнула: „Кто-то вызывает!“, и он пошел в кабинет и увидел на маленьком экране хмурое лицо директора. „Никола, ты нужен. „Остров Мадагаскар“ столкнулся с метеоритом. Погиб Шерна — он летел пассажиром.“ — „Какая нелепость! — сказал Хайдаров. — Как это произошло?“ — „При выходе на Корабельную орбиту, — сказал директор. — Нелепый случай. Совершенно нелепый.“ — „Много пострадавших?“ — „Только Шерна. Судно в исправности.“ — „Да. Но зачем нужен я?“ — „Командир отменил высадку и просит следователя. Если ты можешь…“ — „Я вылетаю“, — сказал Хайдаров.

Сейчас он пытался понять — почему он согласился? Само слово — „следователь“ — поражало своим старомодным и зловещим звучанием. Двадцать лет Хайдаров жил в искаженном мире, деликатно именуемом „неправильным поведением“. Да, он был специалистом по неправильному поведению — исследователем. Но не следователем. Пустячный префикс „ис“ менял дело… Что же там произошло, на „Мадагаскаре“, космическом лайнере, доставившем с Марса отпускников? Какой префикс сопутствовал встрече с метеоритом и заставил командира отложить высадку, отсрочить встречу с Землей после двухмесячного отсутствия? Почему он оставил пассажиров мотаться в исправном корабле, будучи у цели — на Корабельной орбите, невидимом космическом причале?