Брайан Д'Амато - Хранитель солнца, или Ритуалы Апокалипсиса

— А это склон утеса, — произнесла госпожа, что означало: дальше ничего нет.

Пауза.

Так, заминочка вышла, подумал я. Подавил отрыжку. Меня тошнило. Вошла карлица, собрала стоячие камни, убрала маленькие. Стояла тишина — Кох смотрела на пустую доску. Глаза у меня так устали, что все вокруг подернулось синеватой дымкой. Когда Кох отвернулась, карлица почистила доску солью, омыла б’алче’ водой, постучала по ней пять раз, чтобы уаи знали: мы уходим, положила сверху крышку, а на нее набросала свежих лепестков герани. Затем она вытащила влажную тряпицу из кувшина и загасила факелы.

Я моргнул. В помещении горел слабый свет. Из-за его синего оттенка я решил, что у меня мутится зрение. А потом я разглядел, что мягкое покрытие на стенах, экране и потолке, которое в отблесках пламени казалось черным, не было бумагой, листьями или перьями. Светилась мозаика, выложенная из крыльев бабочек — голубых морфо. Маленькие круговые секции аккуратно вырезали из центра крылышек и пришили к полотну-основе; десятки тысяч переливающихся лазурно-синих дисков чуть колебались в неуловимых воздушных потоках. Здесь, на западе, морфо являлись уаями погибших воинов, и собирать их можно было только после естественной смерти. Иногда сборщики целыми днями ходили за умирающими бабочками. «Сколько ушло на это времени? — спрашивал я себя. — Сколько человеческих жизней потрачено на украшение этой пещеры?» Стало светлее. Лучи проникали через окно вверху, падали, как снег, так медленно, что мне чудилось: я различаю отдельные фотоны. Синева сгустилась до немыслимого прозрачного ультрамарина структурного, непигментного происхождения — эффект возникает благодаря взаимодействию миллиардов расположенных под разными углами чешуек и исчезает под каплей воды, — и тон становился все более насыщенным, словно мы погружались в океан на тропической широте. Никогда прежде я не видел такого цвета.

Карлица закончила свою работу и засеменила прочь, словно получив очередной телепатический сигнал.

Значит, все, подумал я и набрал в грудь побольше воздуха, чтобы начать обычную благодарственную речь, но Кох оборвала меня знаком: «Жди на своем месте».

Госпожа закрыла глаза. Это показалось мне самым интимным из ее жестов.

Мы сидели тихо.

«И что в итоге, — задавал я себе вопрос, — поражение? Она довела нас туда… но все же не нашла того, кто нам нужен… Я не…»

— Мне нужно пройти весь путь еще раз, — процедила Кох, — с полной мерой порошков Солильщика и Рулевого.

Я не знал, что сказать, а это случается со мной довольно редко. Сидел, молчал.

Похоже, она считает, что из задумки ничего не вышло. Однако надеется на успех. Таро говорил: чтобы наверняка вычислить апокалипсника, понадобится увеличить мощность компьютера в 1020 раз. Сделать это мы, конечно, не могли, не хватило бы всех процессоров мира, но профессор, по крайней мере, не строил воздушных замков. Ну что ж, вдруг у нас получится. Попытка не пытка… Кох полагает…

Я услышал слабый звук и поднял глаза. Вернулась Пингвиниха и принялась нашептывать что-то в светлое ухо Кох.

Я ждал.

Карлица продолжала бормотать. Мое восприятие времени еще не вернулось к норме, но я был уверен: это длилось не меньше десяти минут. Кох что-то спросила у нее жестами, которых я не понял, и посмотрела на меня таким взглядом, что у меня по телу прошел озноб. Наконец Пингвиниха ушла. Кох уселась поудобнее и в упор уставилась на меня. Я немедленно опустил глаза на доску.

Вы знаете (уверен, знаете), что в греческих трагедиях действие происходит за пределами сцены? А к зрителям выходит вестник и провозглашает: «Моя царица! Фессалоники пали!» Когда я впервые читал эти пьесы, мне казалось все это слишком театральным. Но чем больше я наблюдал древний мир Иша и Теотиуакана, тем яснее понимал: именно такая драматическая форма лучше всего отражала реальность. Ведь цари, герцоги, ахау и прочие правители и в самом деле большую часть времени проводили в своих кабинетах, получали послания из третьих рук, отправляли курьеров и редко ввязывались в конфликты самолично.

— Мне сообщили, что совершен налет на лагерь 14 Раненого, — сказала Кох.

Она не смотрела на меня, и в ее голосе слышалась отрешенность, причем не только из-за неудачной игры. Фу-ты ну-ты, да она в бешенстве!

— Б’аач? — удивился я. — Что?

Говорить с ней в таком тоне было непростительной грубостью. И когда я успел скатиться к моветону двадцать первого века?

— 14 Раненый во дворе с твоими людьми.

— А что случилось с остальными ишианскими кровными? — спросил я.

— Насколько известно, они на пути сюда, — ответила она.

Я начал подниматься.

— Я, который ниже тебя…

Она повернула руку ладонью вниз, что означало: «Молчи» — и не дала мне договорить: «…должен выйти к ним».

— В дом ворвался клан Ласточкиного Хвоста, — продолжала Кох.

Это те долбаные Ягуары из Ошуицы, подумал я. С лодок, которые преследовали нас в заливе. Вероятно, они добрались и сюда, заявили о своих целях приемным братьям в синоде Пумы и уговорили их прихлопнуть 14 Раненого. Можно со стопроцентной уверенностью сказать, что послали их ишианские Оцелоты.

— Сюда идут и другие, — сказала она.

Видимо, уцелевшие Гарпии пытались найти временное убежище здесь, в квартале Сотрясателя.

Она сердится. Понятно, Дети Сотрясателя не очень-то горят желанием принимать новых беженцев. Однако хотят они того или нет, правило всеобщего гостеприимства (а праздничное бдение являлось своего рода претенциозным развитием данной традиции) обязывает их к этому. Беда в том, что это происшествие сведет на нет шансы восстановить отношения между Сотрясателями и двумя синодами.

Ну что ж, подумал я. Планы меняются. Не стоит отчаиваться. Важно не то, что твоя цель далека, а то, что ты к ней движешься.

У нас еще есть немного времени. 14 и его люди — мелкие сошки. Верно? Синоды могут напуститься на торговца-чужестранца перед Высокой святой неделей, но не станут затевать свару с Сотрясателями перед бдением.

Думай. Думай!

Выбраться отсюда незаметно было невозможно. Придется оставаться в квартале Сотрясателя до затмения, а потом пробиваться через заставу силой.

Кох стоит ухватиться за предложение убежища. Она его примет, подумал я. У нее нет другого выхода.

— Я прошу тебя, ту, которая выше меня, отправиться в Иш, — сказал я. — Мой отец 2 Драгоценный Череп ждет тебя…

(54)

Восемь дней спустя в начале второй девятой дня (то есть в 10.32) все жители святой долины Теотиуакана вышли из домов. Они смотрели на небо в ожидании, когда Жеватель накинется на солнце. Единственными свободными поверхностями были taluds и tableros[690] мулов. Кровные, рабы, торговцы, ремесленники, паломники, носильщики, пленники, дети, старухи, молодые женщины, младенцы (даже люди, которые не могли видеть или стоять, умирающие, да что там — недавно умершие) собрались, выстроились, сбились в толпы на площадях, в садах, на крышах домов. Старики сидели на плечах сыновей, молодые надели сандалии, похожие на ходули, или же забрались на высокие подставки. Каждый мужчина, прошедший инициацию, вышел с традиционной для своего клана и дозволенной в порядке иерархии погремушкой, будь то барабаны, труба, маракасы, окарины, глиняные и каменные колокольцы, кастаньеты, палочки, трещотки, гуделки, терки, свистки, дудки и сотни других приспособлений — последних фишек бренда, как выразился бы современный человек.