Стенли Вейнбаум - Черное Пламя (сборник)

Ознакомительный фрагмент

“Так с чего же начнем сейчас? — спросил он себя. — А не попробовать ли снова поступить по образу натуралиста; пускай его опыт вновь послужит мне путеводной нитью. Изучая повадки своего объекта, натуралист скорее всего раздобудет некий экземпляр и, если пожелает, будет на досуге развлекаться его наблюдением в увеличительных стеклах микроскопа. Вот и моя задача состоит в том, чтобы раздобыть для себя подобный экземпляр”.

Но каким образом? Чем сможет он, для кого даже простое знакомство есть преграда непреодолимая, прельстить живое существо быть с ним рядом, жить с ним рядом, делиться сокровенным, и все лишь для того, чтобы некто Эдмонд Холл мог на досуге изучать особенности человеческого сознания? Магда? Нет, это убогий экземпляр — слишком благонравный и слишком тупой, чтобы раскрыть перед экспериментатором все тайники человеческой души, и с эстетической точки зрения не слишком привлекательный.

“Если то, что у них называется другом, для меня недоступно, я, по крайней мере, могу нанять такой экземпляр под предлогом необходимости иметь гида и наставника”, — решил он и исполнение задуманного оставил на волю случая.

Звякнул колокольчик у входной двери, и не успела смолкнуть мелодичная трель, как эхом откликнулась в пустых комнатах тяжелая поступь Магды. А вскоре и сама Магда, как некая малая планета, возникла в дверном проеме библиотеки.

“Она двигается по давно определенной орбите, — продолжая сравнение, думал Эдмонд, — делая за день полный оборот вокруг своей оси. Ее солнце — кухонная плита, ее комната и входная дверь — это ее апогей и ее перигелий”.

— К вам какой-то человек, мистер Холл. Заходил уже дюжину раз. Пожилой, в очках, — закончила Магда, протягивая визитную карточку.

— Альфред Штейн, кафедра электронной физики Северо-Западного Университета.

Эдмонд держал в руках визитку, и в памяти ожили воспоминания об университетской аудитории, и маленький, добродушного вида профессор, снующий по кафедре с неизменными указкой в одной и мелом в другой руке — его единственный и незабываемый интерес лет студенчества. Совсем недавно этот Штейн опубликовал труды, ставшие истинной революцией в теории строения атома.

— Я приму его, Магда.

Как отметил про себя Эдмонд, если за эти годы профессор и изменился, то крайне незначительно. Тот же ежик седых волос, те же умные глаза за толстыми стеклами очков, те же сутулые плечи — все, что когда-то Эдмонд уже видел на университетской кафедре.

— Мистер Холл? — с улыбкой (именно с улыбкой) поздоровался профессор. — А я Альфред Штейн из Северо-Западного. Я немного занимаюсь радиоактивными элементами, и этот интерес привел меня сюда.

— Я знаком с вашей работой, профессор Штейн, — с удивившей его самого учтивостью отвечал Эдмонд, — а в 1920-м прослушал несколько курсов ваших лекций.

— Надо же. Тогда я должен вас помнить.

— Совсем не обязательно, это был общий курс лекций. Но с тех пор я тем не менее с вниманием слежу за вашей работой.

Лицо профессора просияло.

— Приятно, чрезвычайно приятно слышать такое, мистер Холл. Но, к сожалению, удается весьма редко. Так, значит, вы разделяете мою точку зрения?

— Я не проверял ваши цифры, — отвечал Эдмонд, — но выводы, безусловно, ошибочны.

Профессор поморщился.

— Давайте не будем спорить. Если кто-нибудь выдвинет другую гипотезу, я буду слушать. А пока ее нет, меня вполне удовлетворяет и моя собственная.

Эдмонд в знак согласия склонил голову и выжидательно посмотрел на профессора. А маленький человечек, близоруко щурясь и моргая ресницами, продолжил:

— Меня очень сильно заинтересовал материал, который все называют активированный свинец и который компания Стоддарта использует для нитей накаливания в своих радиолампах. Мы приобрели несколько таких ламп, извлекли из них свинец, но, по правде говоря, никто из нас так ничего и не понял. Тогда я отправился на завод Стоддарта, и там мне дали еще свинца, а кроме свинца, человек по имени Хоффман рассказывал фантастические истории, и от него я узнал ваше имя. Вот почему, — при этом маленький человечек сделал широкий жест руками, — мне ничего не оставалось делать, как пойти к вам. И я ходил к вам вот уже большое число раз.

— Ради какой цели?

— Вы не знаете ради какой цели? Ну конечно же услышать от вас правдивое объяснение этого удивительного феномена!

— Я не сомневаюсь, что, в пределах его компетенции, объяснение мистера Хоффмана было предельно точным.

— И вы называете предельно точным объяснением сказку про космические лучи и нейтрониум, в которую не поверит даже ребенок?

— Я не смогу предоставить иную версию, профессор Штейн.

— Так вы хотите сказать, что все это правда?

— Да.

— Но это же просто невозможно!

А Эдмонд в ответ лишь улыбнулся своей гадкой, покровительственной улыбкой существа высшего разума, но она впервые не вызвала ответной реакции неприязни и раздражения, ибо его близорукий собеседник вместо лица видел перед собой лишь смутное, расплывчатое пятно.

— Помилуйте, мой юный друг! Существуют же какие-то человеческие обязательства. Мы все в долгу перед развитием науки, и совершенно нечестно скрывать такое важное открытие. Лампа запатентована; вы же ничего не теряете.

— И вы думаете о том, — медленно произнес Эдмонд, — что свинец может заменить применяемый в медицине радий — лечение рака и все прочее.

— Да, я думал об этом.

— И вам бы хотелось запатентовать его применение для этих целей и ради собственной выгоды?

Маленький профессор от удивления часто-часто заморгал ресницами.

— Даю вам честное слово — даже в мыслях я бы не позволил себе…

Эдмонд испытал легкое смущение. Искренность слов профессора не оставляла поводов для сомнений.

“В первый раз я столкнулся с подлинным ученым, — размышлял он. — Встретил во времена, когда альтруизм все более становится просто красивым жестом”.

И наш герой открыто взглянул на Штейна.

— Профессор, как у вас любят говорить, вы имеете все права получить объяснение. И если вы не откажетесь подняться со мной наверх, я сделаю все возможное, чтобы вручить вам эти права.

И они поднялись наверх и открыли двери темной маленькой комнаты со свинцом вместо стекол; и стоило вспыхнуть свету, как маленький профессор с любопытством закрутил головой. Мало что изменилось в лаборатории с тех памятных Эдмонду времен: все так лее покоился в обломках атомный разрушитель, стол черным выжженным пятном хранил воспоминания об атомном взрыве; а пока Штейн разглядывал останки прерывателя, Эдмонд разыскал в углу и поставил на стол маленький рефлектор.