Октавиан Стампас - Цитадель (Тамплиеры - 3)

Персы работали молча, в их движениях чувствовалась тоскливая обреченность. Через несколько дней Анаэль, не удержавшись, нарушая зарок, данный самому себе, спросил у Шамы, с которым тащил очередную корзину, почему эти персы такие замкнутые.

- Ты тоже не слишком разговорчив, - ответил перс и показал, давай, мол, передохнем. Поставили корзин на землю. Шама вытер пот.

- Они давно здесь и раньше их было трое...

- Почему встали?! - заревел у них за спинами невесть откуда взявшийся бербер, полосуя плетью по пыли. Впрочем, ничего удивительного в его наблюдательности не было. Оливковая роща на пологом склоне просматривалась насквозь. Серв, не дожидаясь повторного вопроса, подхватили корзину и поспешил дальше. И зря. Анаэль споткнулся, полетел на землю, страшно ударившись коленом о выступившее корневище. Корзина, зацепившись дном о землю качнулась, выплеснув в пыль несколько мер черных ягод. Анаэль сидел, схватившись руками за колено и стараясь не стонать, Шама суетливо ползал вокруг корзины, торопясь собрать рассыпанное.

- Скорее, Шама, скорее, - слезливым голосом погонял он самого себя.

Но все это было напрасно. Невысокий, коренастый, коричневый от загара, опоясанный широким кожаны поясом с нашитыми на нем бронзовыми бляхами надсмотрщик, уже появился из-за ближайших деревьев Он не стал спрашивать, кто виноват - разумеется тот кто держится за ногу. Это он споткнулся. И наказание было придумано без долгих раздумий.

- Ешь! - сказал бербер, глядя в глаза Анаэля, затянутые дымкой боли. Тот понял, что это приказание надо выполнить, вступать в переговоры бесполезно. Он медленно протянул руку к рассыпанным ягодам и стал засовывать их в рот. Шама тихонько отполз в сторону, и схоронился за деревом.

Песок скрипел на зубах, землистого цвета слюна ползла по бороде Анаэля. Вкус ягод был омерзителен, а перемешанный со вкусом пыли, особенно. Тошнота подступала к горлу. Надсмотрщик дождался, когда все рассыпанное будет съедено. Бич, как живое существо шевелился у него в руке, в нетерпеливом ожидании работы. Закончив "трапезу", Анаэль откинулся к стволу, вытирая рот тыльной стороной ладони.

- Остальное отнесете куда положено, - сказал бербер и, подобрав свое надсмотрщицкое орудие, ушел.

Шама выполз из-за ствола, сочувственно повздыхал и сообщил, между прочим, что Анаэлю, в общем-то, повезло.

- Повезло?

- Того перса, о котором ты спрашивал, за то же самое запороли насмерть. Били так, что кожа налипла на бич и он перестал щелкать в воздухе. Назореи не зря держат берберов на этой работе, хотя, те и верят в Христа.

В ответ на этот короткий рассказ, Анаэля внезапно вырвало только что съеденным.

Почти всю ночь бывший ассасин, несмотря на страшное утомление, не спал. Будущее ему перестало рисоваться в соблазнительных красках. Монотонная каторга на плантации, жуткая еда, постоянная угроза получить удар бичом по спине или что-нибудь похуже. К концу лета он превратится в существо, не только не способное отомстить Синану... ему будет все равно, существует ли вообще на свете этот одноглазый обманщик. Надобно что-то предпринять. При свете это стало еще очевиднее, особенно при взгляде на распухшее колено. Увидевший ногу напарника, Шама озабоченно зацокал языком. Затравленно оглянувшись, он прошептал Анаэлю на ухо толстыми, потрескавшимися губами:

- Когда все выйдут, задержись.

Так и было сделано. Подчиняясь команде надсмотрщика и церковного служки, сервы, как обычно, начали выползать наружу, вздыхая, нехорошо откашливаясь. Шама, убедившись, что никто не смотрит в его сторону, быстро достал из складок своей невообразимо грязной набедренной повязки небольшую серебряную коробочку, открыл ее сломанными ногтями; запахло смолой. Негр выгреб из коробочки пальцем немного желтоватой мази, нанес на ушиб и стал растирать.

- Этот бальзам еще моему деду... - но ему не пришлось закончить свой рассказ. Раздались крики бербера. Надо было спешить. Кое-как встав на ноги, закусив от боли губы, опираясь на руку Шамы, Анаэль заковылял к выходу из сарая.

Бальзам оказал свое действие и, несмотря на непрекращающуюся боль, бывший ассасин продержался весь рабочий день. Сделаться больным, по словам иудея, было смертельно опасно, все больные немедленно куда-то исчезали, и ничего о них больше не было слышно. Кажется, они шли на корм собакам.

Ночью в темноте Шама повторил процедуру, к утру опухоль стала спадать.

Продолжая внимательно изучать окружающее и окружающих, новообращенный постепенно разобрался в устройстве укрепления крестоносцев, уяснил себе, чем отличается рыцарь-послушник, живущий вне капеллы, от простого оруженосца, сына местного христианского богатея, являющегося в замок для совершенствования воинских навыков и прислуживания полноправным тамплиерам. Он догадался, что хотя во время службы все крестоносцы поют в храме в унисон, между теми, у кого на плече красный крест и прочими, теми у кого кресты черного цвета, возвышается непреодолимая и невидимая стена. Впрочем еще более высокая стена есть между ним, молодым сервом и самым убогим клириком из тех, что бродят со смиренным видом в серых сутанах по выжженному солнцем двору замка. Анаэлю казалось, что он хорошо теперь разбирается в устройстве здешней жизни, и доведись ему выбраться из рабского сарая, он сумел бы вести себя так, что даже самый придирчивый человек не заподозрил бы о его сарацинском прошлом. Самое неприятное было в том, что никаких возможностей выбраться из этого проклятого сарая он не видел.

Среди прочих наблюдений Анаэль сделал и следующее. Во время общих работ на оливковой плантации между пленниками мелькал, время от времени, один, весьма странной наружности, человек. У него были длинные русые волосы до плеч, на ногах кожаные, дорогие сапоги, а за поясом - это было самое невероятное - богатой выделки кинжал. Человек этот, несмотря на то, что вместе с остальными таскал корзины и ел на земле, как раб, ту же самую полбу и сухие ячменные лепешки, нисколько не боялся берберов. Они никогда не кричали на него и не смели замахиваться.

- Кто это?

- Рыцарь, - объяснил Шама.

- Рыцарь?!

- Настоящий тамплиер. Родовитый человек, может быть даже и барон.

- Кто же его заставил...

- Он утратил свой плащ и теперь каждое утро просит прощение у братии. Пока его не простят, он будет жить и работать, как и остальные рабы.

Этот разговор хорошо запомнился Анаэлю.

Однажды, во время обеда рабов на плантации, он выждал момент, когда старший надсмотрщик отойдет к ручью, чтобы напиться, незаметно вылил свою похлебку на землю и поспешил вслед за ним, якобы для того, чтобы ополоснуть свою чашку. Опустился на колени рядом с бербером, зачерпнул из ручья и негромко сказал: