Григорий Гребнев - Мир иной

Тот же «иллюзион» показал Берсеньеву и Пете еще одну сценку, но главным действующим лицом в ней был уже… Уру. Этот человекоподобный механизм, напоминавший Берсеньеву статую Командора из «Каменного гостя» Пушкина, неожиданно повел себя, как живой человек. Он положил «иллюзион» рядом с окаменевшим от горя Суо и быстро зашагал к «пагоде». Через минуту загремела бодрая, мажорная музыка. Уру вернулся и принялся маршировать перед мальчиком. Музыка напоминала марш. Железный великан энергично передвигал свои трубоподобные ноги, размахивал руками, раскачивался всем своим гладким округлым корпусом… Даже у хладнокровного Берсеньева мурашки побежали по спине при виде этого «танца». Геолог понял, что механический человек именно танцует, причем очевидно, что делает он это без приказа, по собственной «воле». Мальчик сидел в позе бесконечного отчаяния, а железная махина вышагивала возле него, с грохотом притопывая в такт марша металлическими подошвами по блестящему полу. Наконец Суо поднял голову, скорбно взглянул на танцующего механического слугу и тихо произнес:

— Уру… им…

И тотчас же танец Уру прекратился. Механический человек уронил поднятые клешни и застыл неподвижно…

Эта сцена поразила Берсеньева настолько, что он несколько минут не мог прийти в себя. Уже в той картине, где он впервые увидел Уру, Берсеньев решил, что механизм, сооруженный в образе человека, очевидно, реагирует на голоса своих хозяев, а сочетание каких-то звуков означает для него команду к выполнению тех или иных манипуляций. Но в сцене «танца» Уру явно действовал самостоятельно: он как бы понял, что его маленький хозяин убит горем, что необходимо развлечь его, и в качестве развлечения угостил мальчика танцем. Для этой цели железный истукан даже соответствующую музыку включил в «пагоде». Затем уже последовал приказ Суо: «Уру… им…» Видимо, это значило: «Уру, прекрати!» — и гигант перестал танцевать.

«Неужели он соображает? — думал Берсеньев. — Но это же чудовищно! Это противоестественно… Уру только механизм. Как же может он реагировать на одно лишь мрачное настроение человека, да еще при этом самостоятельно включить какой-то музыкальный инструмент, а затем танцевать или даже ритмично маршировать перед живым человеком, не обращающим на него никакого внимания?..»

Ответа на свой вопрос Берсеньев не находил, мелькнула лишь неясная мысль о каких-то электрических флюидах, исходящих из мозга человека, переживающего сильное горе, и, видимо, непроизвольно включающих в механизме Уру определенную программу действий, равносильную команде: «Развлекать!» Но эта мысль в представлении Берсеньева ассоциировалась со спиритизмом и прочей чертовщиной, и он отбросил ее.

Как бы то ни было, геологи теперь знали, что Суо спасся во время извержения, что весь остальной экипаж погиб и что мальчик остался один, погребенный вместе со звездным кораблем-городом в потоках лавы. Умер он потом где-то здесь, но останков его найти пока не удавалось. Бесследно исчез вместе с мальчиком и Уру…

Берсеньев инстинктивно чувствовал, что Суо перед смертью укрылся в «музыкальной пагоде». Проникнуть в «пагоду», казалось, не было никакой возможности: ее стены, ее крыша не реагировали ни на тепло, ни на звуки. И тем не менее именно там, вероятно, крылась разгадка исчезновения Суо и Уру, — в этом ни Берсеньев, ни Петя, ни остальные уже не сомневались.

— Но эта музыка? Неужели она звучит уже сотни лет? — сказал как-то Берсеньев.

Арнаутов ответил:

— Я бы не удивился, Клавдий Владимирович. Ведь горят же здесь, под куполом, неугасимые фонари. Я не думаю, что музыку и свет здесь кто-то включил по случаю нашего появления на палубе межпланетного корабля…

Пока Берсеньев с Петей возились с «иллюзионами», Арнаутов и Майгин штурмовали машинные отделения корабля-города. Арнаутов занялся задачей чрезвычайной важности: выяснить, какие источники энергии питали и питают все многочисленные установки этого чуда техники, начиная с его чудовищно мощных двигателей и кончая осветительными шарами, «музыкальной пагодой», вентиляцией и так далее. Попутно инженер и геолог тщательно исследовали несколько больших аппаратов непонятного назначения, расположенных в помещении рядом с ракетными отсеками. Если ракетные двигатели корабля-города замерли и бездействовали, видимо, уже несколько веков, то эти таинственные аппараты — громадные шкафы с бесчисленными оконцами — явно жили и продолжали какую-то бесшумную, непонятную и бесконечную работу. Доказательством тому служили короткие световые и звуковые сигналы, похожие на работу телеграфа. Заглянув внутрь одного такого шкафа, Арнаутов увидел там тысячи тысяч тончайших цветных волосков, перепутанных и тянувшихся по всем направлениям. Было ясно, что это провода, которые приводят в действие все сигналы. Но что означали эти сигналы и где находится аккумулятор, который их питает, понять было невозможно…

Утром того дня, когда ламут принес письмо от Нины Росс, между Арнаутовым и Майгиным произошел весьма знаменательный разговор. Арнаутов снимал план какого-то сложного устройства в ракетном отсеке, Майгин помогал ему, и вдруг Арнаутов, сунув карандаш в карман куртки, спросил:

— Если не ошибаюсь, вы, Майгин, слышали о моем проекте ракетного корабля еще задолго до нашего знакомства?

— Да. Еще до вашего осуждения. Но я, Константин Платонович, по правде сказать, считал ваши идеи столь же осуществимыми, сколь осуществимо второе пришествие господа нашего Иисуса Христа.

— Понятно. Вы незнакомы с их технической стороной и научным обоснованием. У меня не было возможности опубликовать свои труды. Ну, а сейчас?..

— Сейчас, когда я многое узнал, я верю в то, что ваша идея будет осуществлена в самые ближайшие двести или триста лет, — с усмешкой ответил Майгин.

— Через двести-триста лет? — Арнаутов впился в глаза собеседника яростным, почти ненавидящим взглядом. — Вот как? А мне казалось, что вы, Майгин, умнее и смелее…

— Что вы, Константин Платонович! — трясясь от сдерживаемого хохота, запротестовал Майгин. — Я труслив и глуп, как любой гостинодворский приказчик.

— Я хочу говорить с вами серьезно, Майгин, а вы шутите…

— Извольте, Константин Платонович… Кстати, вы меня не поняли. Я верю в то, что люди будут совершать межпланетные полеты, но это дело не близкого будущего…

— Послушайте, Майгин! — нетерпеливо прервал его Арнаутов. — Вы нашли в земле это сооружение. По праву оно принадлежит вам, Берсеньеву и студенту. Но что вы собираетесь с ним делать?

— Не знаю. — Майгин озадаченно почесал затылок. — Ни мне, ни Берсеньеву этот вопрос и в голову не приходил. Пока мы считали его археологическим объектом, мы предполагали передать дальше это дело археологам для изучения. А сейчас… право, не знаю. А вы что предложили бы?