Конни Уиллис - Вихри Мраморной арки

Секрет хорошего снимка в том, чтобы заставить человека забыть о том, что его снимают. Отвлечь. Разговорить о том, что ему дорого.

— Стоп, — приказал я, и изображение застыло.

Аберфан был замечательным псом. Он любил играть в снегу, а потом, лежа на коленях у своего убийцы, из последних сил тянулся лизнуть ему руку.

Сейчас придут из Общества изымать и ликвидировать негатив из фотоаппарата, и этот кадр тоже придется уничтожить, вместе со всем картриджем. Нельзя, чтобы Хантер вспомнил про Кейти. Или Сегуре еще чего доброго взбредет в голову снимать отпечатки и пробы с игрушечных машинок Джаны.

Жаль. Айзенштадт великолепен. «Даже ты забудешь, что перед тобой фотоаппарат», — уверяла Рамирес. И не ошиблась. Я смотрел прямо в объектив.

И там было всё: и Миша, и Тако, и Пердита, и тот взгляд, которым он на меня смотрел по дороге к ветеринару, когда я гладил его бедовую голову и твердил, что он справится, взгляд, полный любви и сожаления. Фотография Аберфана.

Из Общества вот-вот прибудут.

— Выдать пленку, — велел я и, вскрыв картридж, подставил ее под лампу.

И ДАЛЕЕ

ЗАУПОКОЙНАЯ СЛУЖБА[28]

«Не нужно было здесь появляться», — в который раз подумала Анна, нервно теребя платье затянутыми в перчатки руками.

В церковь она пришла рано: хотелось занять местечко в глубине, подальше от прохода. Впрочем, не слишком рано — чтобы не привлекать к себе внимания. У входа она задержалась на пару минут, глубоко вздохнула, расслабилась… Тут на нее налетел мистер Финн, подхватил под локоть и повлек по проходу. Перед ней заколыхались ленты черного крепа на скамье, отведенной скорбящим членам семьи погибшего.

«Зря я одна явилась, — подумала Анна. — Лучше бы с отцом пришла». Перед мысленным взором промелькнула картина: она завязывает под подбородком ленточки черной шляпки, а рядом стоит отец, хмурится, и лицо его медленно покрывается пятнами.

— Ты все-таки пойдешь на похороны? — спрашивает он.

— Да, отец. — Шляпные ленточки завязаны, все пуговицы на серой мантилье застегнуты, из-под подола выглядывает серое платье.

— И даже не наденешь черное? Она спокойно натягивает перчатки.

— Черная накидка совсем износилась.

В ту ночь она вернулась домой, промокнув насквозь: несколько часов простояла под ледяным дождем. С черной шерстяной накидки ручьем текла вода, подол темного платья отяжелел от налипшей грязи. Уже тогда отец решил, что Элиота убила именно она. Если бы отец, краснея и бледнея, вел ее по проходу между рядами церковных скамей, это убеждение было бы написано у него на лице. Зато он пристроил бы ее где-нибудь в безопасном уголке, уберег бы — если не от мыслей присутствующих, то хотя бы от их сплетен. Наверное, все считали, что она убила Элиота. А может, просто шептались о том, что она утратила последнюю гордость. И в этом, пожалуй, были правы.

Последние крупицы гордости Анна потеряла в ту ночь, когда согласилась встретиться с Элиотом на острове. Готовясь к свиданию, она ни на мгновение не задумывалась о том, что повлечет за собой ее согласие. Она хотела защититься от ноябрьского дождя: надела черное мериносовое платье, теплую накидку и сапожки. Простояв под ледяными струями несколько часов, она поняла, на какой ужасный поступок решилась. Шляпка не выдержала зимней непогоды. Анна не двигалась с места, представляя себе, как он придет и услышит ее твердое «нет».

Он никогда не бросит очаровательную Викторию: миниатюрную, честную, с приличным приданым. Свадьба назначена на Рождество. На роль шафера пригласили брата Виктории — послали ему на корабль весточку о предстоящем торжестве.

Элиот даже не потрудился поставить ее в известность. Новость сообщил отец. «Нет, не может быть», — сказала Анна, и тут же подумала, что все это — правда: Именно потому, что ни разу за все то время, что она любила Элиота, она не могла сказать ему «нет».

И не потому ли она согласилась встретиться с ним на острове, что так и не научилась говорить «нет»? Потому что не умела ему отказать, несмотря на позор и падение, грозившие ей после этой ночи…

Все терзания оказались напрасными: он не пришел. Она прождала его почти всю ночь, а когда добралась до дома, промерзнув до костей, то поняла: если бы он пришел, она бы ему не отказала. Ведь не нашла она сил разозлиться, когда Элиот бросил ее; не нашла она сил расплакаться, когда нашли его разбитую лодку. Она вообще ничего не чувствовала — потому и шла под руку с мистером Финном по центральному проходу, глаза ее были сухи, а бледные щеки не покрылись стыдливым румянцем.

«Надо уходить, иначе придется встретиться с Викторией лицом к лицу, — подумала Анна. — Она не сделала мне ничего плохого».

Возвращаться было поздно. Неподалеку Анна заметила дверцу, через которую обычно входил священник. Дверца вела в коридор, откуда шел проход в ризницу и в помещение, где переодевался церковный хор. Дверь за ризницей выходила в боковой дворик. Если поторопиться, то удастся сбежать перед тем, как преподобный Спрейг введет семью погибшего.

Бегство. Как это будет выглядеть со стороны? Убийца не совладала с виной? Брошенная любовница не в силах справиться с раскаянием? со стыдом? с болью? «Не важно, что подумают, — решилась Анна. — Я не могу так поступить с Викторией».

Ее затянутая в перчатку рука легла на спинку скамьи. Сзади закашлялся мужчина, тщетно пытаясь унять несвоевременный приступ. Анна дважды кашлянула, вытащила из муфты платок и прижала его ко рту. Затем встала и быстро прошла в боковую дверь. Захлопнув ее, Анна почти побежала по коридору, вздрагивая от холода: легкое шелковое платье и мантилья не спасали от сквозняков.

Вдруг совсем рядом раздался голос преподобного Спрей-га: «…а теперь давайте помолимся». Анна едва не столкнулась с родными Элиота. Они сбились в кучку и слушали священника, скорбно опустив головы: Виктория, ее отец, отец Элиота… Старик тяжело опирался на трость, его взгляд бессмысленно блуждал по стене напротив, лицо посерело и осунулось.

Анна поспешила назад по коридору, в сторону комнаты, предназначавшейся для хора. Дверь была заперта. Анна повернула торчавший из замочной скважины увесистый ключ и замок с громким скрежетом поддался. «Аминь», — донеслось из-за спины. Она быстро вытащила ключ, нырнула в комнату и захлопнула за собой дверь, очутившись в полной темноте. Пошарила руками, пытаясь нащупать свечу или лампу. Сделала шаг, споткнулась и упала на пол. Тяжелый железный подсвечник оказался совсем рядом с дверью. На подставочке лежали две фосфорные спички. Анна зажгла свечу и, не вставая с колен, осмотрелась.