Александр Гейман - Чудо-моргушник в Некитае

- Прокурор, ты на кого работаешь?..

На лицах членов суда тоже была печать разочарования и недоумения. Помощник прокурора спешно кинулся спасать положение.

- Ваша милость, я предлагаю заслушать по этому делу коллектив свидетелей! Девушки, выходите! - позвал он не дожидаясь кивка судьи.

Коллективом свидетелей оказался хор фрейлин.

- Ваша милость, - обратился помощник прокурора по художественной части, - в интересах дела и с целью передачи своего эмоционального состояния, свидетели будут оглашать свои показания все вместе.

- Разрешаю, - кивнул судья.

- Маэстро, прошу! - скомандовал помпрокурора по худчасти, и слева в помощь фрейлинам выдвинулся хор свидетельствующих гвардейцев. Дирижер взмахнул палочкой, и последовали аккорды торжественного вступления.

Нимфоманки державные,

- величаво вывел мужской хор.

Секс-гиганты исправные

- подхватили женские голоса.

Друг о друге старалися,

Сна не зная совсем

- полилась величественная плавная мелодия, и все сердца захлебнулись патриотическо-ностальгическим трепетом. А хор продолжал, мало-помалу убыстряя темп.

Все придворные _О_собы

Знали многие способы,

В позы располагалися

И могли без проблем!

И невольно, вслед вихревой этой музыке, вслед удалому напеву этому, где как в капле воды отразился весь бесшабашный разгул некитайской души, последовало сердце каждого, кто только был в тот миг на площади.

Все прошло-миновалося,

Ничего не осталося,

- эх-х!..

- выводил хор, залихватски и вместе с тем - с какой-то неизъяснимой грустью и гибельностью, - и упоением от этой гибели. И уже двигались ноги в такт огненной песне, и пляска подхватывала площадь и несла её. Куда? - Бог весть куда - в небеса, в тартары... да не все ли равно! - лишь бы длились эти гибельно-сладкие стенания хора, лишь бы пела душа, лишь бы не смолкало протяжно-вихревое раздолье звуков этих... Некитайская бесшабашность, удаль плясовой твоей, душа некитайская! что сравнится с тобой? что устоит перед тобой? ни хрена!

Лишь одна дезэрекция,

- эх, эх!

И тоска, и печаль!

- неслось в небеса Некитая, и уже площадь вся плясала, и судьи поднялись с мест и шли из-за стола по помосту, откалывая коленца, и прокурор плясал, и адвокат плясал, и секретарь суда - ну, тот, с бородавкой на губе, знаете? - и он плясал! И даже конвоир за спиной императора приплясывал, хотя и не покидал по долгу службы своей положенного поста.

И теперь она, бедная,

Вся измученно-бледная,

В ночь идет по проспекциям

- и-эх! эх!..

И на шляпке вуаль!

И взоры всех в этот миг устремились на даму в вуали, занимающую ложу царствующих особ, и слеза катилась по её щеке, и бледна была она, и понимали в этот миг все, что пришлось вынести этой женщине и какие нечеловеческие страдания познала она, ибо в полноте открыла им это песня.

Все оргазмы познавшая,

Всех мужчин перебравшая,

В ночь идет очумелая,

Где же вы, Небеса?

Император тоже не мог - да и не хотел - противостоять общему порыву. И его, как всякого некитайца захватила и закружила эта огненная мелодия и влекла в бездну свою. Он тоже вскочил с места и плясал на скамье своей, подпевая чудным словам песни той. Да рази ж и он не некитаец! да разве может устоять душа некитайская в такой миг! И пусть, пусть в песне души народной поют "проспекции" вместо проспектов, и пусть ударение в слове "особы" перевирают со второго на передний слог, - что до того песне, до грамматики ли в такой миг душе народной! Поет она, душа некитайская, и насрать ей на ударения!

Импотента постылого,

Сердцу на фиг немилого,

На фиг мужем ей сделали,

Он ей на фиг сдался!

Но оборвалась мелодия, и не пели уже фрейлины и гвардейцы, и мертвая тишина стояла на площади, и только незадачливый подсудимый выводил среди общего потрясенного молчания:

Все оргазмы познавшая,

Всех мужчин перебравшая...

И наконец заметил император, что он один только шевелит конечностями и губами, приплясывая и припевая в такт давно уже смолкшей песне, и пусто и тягостно стало ему среди всеобщего этого молчания, ибо понял, понял он, сколь же неуместен он со своим приплясыванием и этим "все оргазмы познавшая", сколь нелеп - да если бы только нелеп! - сколь кощунствен в глазах народа его танец, какой подлой подделкой под общее настроение кажется он в этот миг, и застыл на месте император, жалко озираясь по сторонам и механически бормоча потерянным голосом: "Н-ничего-о-о не осталося-а-а..." - и смолк наконец.

- Святотатство! - взорвалась наконец площадь. Да как, как он смеет, этот самый коварный импотент, осквернить народную печаль и полет души некитайской этой попыткой сделать вид, будто не понимает он, о ком эта песня, будто бы не он сам есть этот проклятый импот и виновник скорби женской, государствующей и народной!

- Подсудимый! - возопил наконец ошеломленный судья. - Я оштрафую вас за неуважение к суду!!!

- Да что к суду! - закричал прокурор. - Он всем нам, всему народу в душу плюнул! Для него ничего святого нет! - и ясен уже был приговор суда в эту минуту, и смирился с ним государь, и рухнул как куль с говном на свою скамью подсудимых, и закрыл лицо рукой, ибо понял, что нет ему прощения на этой земле.

Но бравый адвокат его, хотя и ужаснулся он тоже императорской закоренелости, не собирался ещё складывать оружия.

- Ваша милость, - обратился он снова, - я уже говорил, что мой подзащитный полностью признает свою вину и раскаива...

- Да видели, видели мы, как он раскаивается! - вмешался прокурор - он все ещё переживал плюху с зачиткой свидетельских показаний. - Насмехается в лицо суду, душегуб!

- У меня есть новые факты, - поспешно заявил адвокат. - В деле имеются сильные смягчающие обстоятельства!

- Какие же? - недоверчиво поинтересовался судья.

Адвокат поднялся с места, прошелся взад-вперед, громогласно откашливаясь и тожрественно начал:

- Господа присяжные заседатели! Ваша милость господин судья! Почтеннейшая публика. Да, мой подзащитный не исполнял супружеских обязанностей, что уголовно наказуемо - и должно быть наказуемо по всей строгости закона. Да, хуже того, он страдал тяжелой формой импотенции, что является отягчающим обстоятельством и что признано подсудимым во время следствия. Да, он все ещё не раскаялся, хотя и требует сам себе самого сурового приговора. Но! Делал ли обвиняемый что-либо для исправления этого нетерпимого положения?

- Нет! - закричали из толпы.

- Делал! - опроверг адвокат. - Во-первых, Ахмед! Позвольте напомнить даже святой граф Артуа писал своему королю Луи, что конюх Ахмед - это лучшее средство от королевской импотенции. Как видите, даже заграница отдала должное стараниям моего подзащитного. Свидетель Ахмед! - обратился адвокат нацелив палец в сторону ложи, где находилась дама в вуали. - Что вы можете сказать по этому поводу?