Брайан Д'Амато - Хранитель солнца, или Ритуалы Апокалипсиса

Мне не понравилась эта сцена. Более того, у меня от нее мурашки по коже поползли. Пума пошарил у пояса. Ну уж нет, подумал я. Он вытащил маленький мешочек, развязал узел — не иначе тайный рыболовный — и что-то извлек. Что именно, я не рассмотрел. Кох подалась вперед и открыла рот. Пума положил ей на язык какое-то зелье, она откинулась назад и начала жевать.

Меня словно слегка ударило током — воспоминание о тех днях, когда я еще не ходил к причастию. «Это что — ритуал конфирмации?» — спрашивал я себя. Лови кайф, это мой косячок. Меня просто распирало от желания говорить.

Смотреть, как госпожа делает нечто обыденное, человеческое — в данном случае жует, — было довольно мучительно. В ее движениях чувствовалось томление, словно ей давно приелся обряд, который приходилось исполнять в тысячный раз. Внезапно на ее лице мелькнуло озорное выражение, как у непоседливой девчонки.

Посланец Пумы наклонился вперед, прислушиваясь, как Кох глотает. Карлица протянула ему чашку (надеюсь, с горячей водой), и он подал ее Кох. Та набросила на руку накидку, взяла чашку, выпила содержимое и вернула ему. Он заглянул в нее, потом посмотрел на Кох. Она широко раскрыла рот, и Пума несколько мгновений внимательно изучал ее нёбо, потом распростер руки, показывая, что удовлетворен. Процедура показалась мне унизительной для Кох, словно ее досматривали в тюрьме. Патлатый достал маленькую вещицу из другого мешочка, висевшего у него на поясе, и положил на поднос, который держала Пингвиниха, — судя по раскраске лица, это была фигурка Кох. Может, госпожа передала ее Пуме раньше через свою служанку. Карлица пропела церемониальное «спасибо тебе, гость» на древнем языке.

Пришлец прошептал в ответ «спасибо, хозяйка», присел на корточки и удалился тем же путем, которым пришел. Пингвиниха последовала за ним.

Значит, вот как это у них устроено, подумал я. У Кох и других Кругопрядов нет прямого доступа ко всем составляющим порошка. У системы два ключа. Полный эффект ты мог получить, только если принимал два разных компонента. Главные складыватели дома Утренней Славы знали, как приготовить один из них, а гадатели Ласточкиных Хвостов умели делать второй, и ни один из них за сотни лет, что прошли с тех пор, когда какой-то гений придумал эту систему, не проник в тайну чужого клана.

Да, Джед, мог бы и догадаться. Неудивительно, что этот город так долго не знал потрясений. Проклятье, ну почему я не додумался до этого? Похоже, предстоит нелегкая работенка.

Меня охватило разочарование. Я сжал кулаки, и ногти впились мне в ладони. Успокойся, подумал я. Соберись. Истинная сила — у того, кто в финишной черте видит очередной старт. Дыши глубже.

Кох оставалась неподвижной. Я тоже. Тут я моргнул. Мои глаза закатились, словно опустились сумерки, а потом, как после долгой ночи, наступил рассвет. Стояла тишина, если не считать шорохов в туннеле за дверью. Раздался низкий свист, словно подала голос плачущая горлица. Кох встала, подошла к ширме-экрану, проскользнула через него, нагнулась ко мне (у меня даже не было времени вернуться на мое прежнее место) и ухватила меня за волосы, но не за ложную косичку, а за чуб, и страстно поцеловала. Она обвила своим гладким языком мой, потерлась им изнутри о мои щеки, о десны, прошлась между моими заточенными зубами, по свежим ссадинам и старым шрамам на моих губах, достала до гланд, побывала всюду…

(52)

Я в жизни не ощущал во рту такой томной вязкости — ни в одном б’ак’туне, — как будто бы съел уни — сырого морского ежа… Только этот вкус темнее, древнее, в нем сильнее металлическая составляющая. Ну и ну, крепко она меня облобызала. Вот уж чего я никак не ожидал в данном контексте; у коренных американцев не существует культуры поцелуя.

Неужели Кох ждет, что вот сейчас я сорву с нее одежонку и мы оттянемся по полной программе? Я уже принялся размышлять, с какого места начать ее оглаживать (вот только никак не мог сообразить, где у нее эрогенная зона), но тут она отпустила мои волосы, с влажным чмоканьем оторвалась от моих губ и вернулась на свое место — с другой стороны жаровни. Карлица пришла, выставила из корзинки набор кружек и кувшинчиков и дала Кох чашку с какой-то жидкостью. Госпожа выпила ее, словно хотела прополоскать рот после меня. Я снова уселся на свою рогожку, стараясь смирить дыхание. Кох смотрела так, словно не произошло ничего необычного. Странно, я будто изменил Марене, хотя мы с ней на самом деле и не были парой. Остынь, придурок, у тебя бред. Этим девочкам нужен принц, а не какой-то замызганный маленький… а, да бог с ним…

Опа. У меня во рту появилось послевкусие — онемение, будто от рыбы фугу. Меня немного покачало, потом я снова сел прямо.

Так вот, значит, в чем дело. Она дала мне попробовать наркотик. Чисто профессиональный прием. Классно.

Вероятно, колония ос производила химическое вещество X (может, их кормили чем-то особенным), и это называлось порошком Старого Солильщика. И процесс этот курировали Кругопряды. А в сочетании с порошком Рулевого (тополитическим веществом, принесенным посланником дома Пумы) Старый Солильщик давал тебе необходимое состояние для работы с девятью камнями.

Эх, черт. Вот ведь разочарование. 2ДЧ думал, что у Кох есть запасец этого снадобья. А ей приходится выписывать рецепт и принимать порошок только под присмотром кошачьих. Судя по тому, что она говорила прежде, даже это являлось исключением из правил — Пумы не давали порошка просто по просьбе, госпожа могла получить лишь крохотную дозу в качестве услуги. Незадача какая!

«Готов?» — сделала знак Кох.

Я выпрямился. Жестом ответил утвердительно. Кох взяла сигару и глубоко затянулась. Затем произнесла:

Мое дыхание красное, мое дыхание белое…

Когда ты укореняешься перед игрой, то должен внушить себе, что находишься в центре Вселенной. Но на сей раз мне не пришлось долго медитировать. Я чувствовал необыкновенную уверенность в себе. Жало гравитации пронзало меня сильнее, чем когда-либо, но в то же время она подпитывала меня, заряжала громадной энергией. Я явственно ощущал каждый слой материи подо мной — хлопчатник, тростник, глину, землю, камень, расплавленную породу — вплоть до раскаленного кристаллического ядра. Вокруг нас вращались подводные миры, небесные миры. Я был дома.

Карлица просунула коготок в петлю из тесьмы на крышке жаровни, без особого труда подняла тяжелый деревянный квадрат, отодвинула в сторону. Внизу вместо костровой чаши находилась почти идеальной формы квадратная яма со стороной около сорока дюймов и глубиной дюймов в пятнадцать. На плоском днище я разглядел высеченные очертания игрового поля — тринадцать на тринадцать дюймов. Кох сидела на юго-западе, я — на северо-востоке. Карлица положила тростниковые лучины с северо-западной и юго-восточной сторон каменного углубления, чтобы осветить его. Камень напоминал темный мелкозернистый гнейс с налетом патины, которая может образоваться только от прикосновения бесчисленных рук, которые в течение многих лет дотрагивались до него, терли, гладили. Когда Кох пять раз постучала палочкой мухобойки по стенке, по резонансу я догадался, что нишу вырубили в живой породе. Мы сидели на вершине захороненной горы, которая провалилась в аллювиальные отложения долины на фундаменте Сьерра-Мадре Восточной.[680]