Дмитрий Щербинин - Темный город

- И это она знает! Надо же!.. - тут вновь загремел, завыл его безумный хохот. - ...Ну ничего, у Ваалада есть еще одна загадка, и она самая сложная. Ох, как нелегко тебе, Эльга, будет на нее ответить... Ну все - до скорой встречи!..

Тут вокруг его разодранной фигуры закружилось нечто темное, наделенное чудовищным подобием жизни - завыло, загрохотало, и уродец, продолжая хохотать, стремительно понесся над низкими, словно бы от страха, да от постоянного холода вжавшихся в землю, крышами домов...

И вот они остались одни на улице - в тех окнах, где до этого еще трепетал робкий свет, было теперь так же темно, как в проходах между домами перепуганные хохотом ужасного Иртвина, жильцы теперь затаились, дрожа от страха и от холода, боялись громко вздохнуть, не то что слово молвить. А Эльга все обнимала Михаила за плечи - она крепко-накрепко, испуганно прижалась к нему, и шептала:

- Простите меня... Простите меня, пожалуйста!..

- Мне ли вас прощать? - таким же горестным, мучительным шепотом, спрашивал он. - ...За что мне вас прощать?.. Это вы меня... Да вы меня никогда и не простите - не достоин я прощения...

- Как же так... Я же сейчас отвечала Иртвину совсем не то, что надо было. Это же не правда - ведь мы одолеем тьму, правда ведь?.. Как же я могла усомниться!.. Простите, простите меня, пожалуйста!..

Тут Михаил почувствовал, что мостовая отпустила его, и он с трудом, чувствуя как хрустят обмороженные ноги смог подняться - идти дальше было мучительно тяжело, ноги почти не работали, но он все-таки старался не отставать от Эльги, виду о своей слабости не подавать - ему было так мучительно стыдно! Он сейчас же, в это же мгновенье жаждал совершить какой-либо подвиг, чтобы хоть сколько ту вину, которую чувствовал.

- Ладно... - шептал он сквозь побелевшие, почти не размыкающиеся губы. Расскажи-ка про ту, которая живет у вашего волшебника...

- У Ваалада. - подсказала Эльга. - ...Да, к сожалению, ни я, ни кто из нас, ничего толком не может рассказать. Ходят только разные слухи, но ведь это всего лишь слухи... Ведь откуда кто может знать про Ваалада, когда в его замке никто, кроме Иртвина не бывал. То есть... бывали конечно, но уже не возвращались... Но почему-то все уверены, что в самом темном сердце его замка томится красавица, и когда она будет освобождена... Да никто толком и не знает, что будет, когда Она получит свободу - только в одном никто не сомневается - тогда будет несказанно лучше нежели сейчас. И... никто не смеет на это надеяться - не то что вслух об этом бояться говорить - даже и думать не смеют; и я то сейчас расхабрилась, потому что Вы рядом... Ну, вот мы и пришли...

Они остановились возле дома на третьем этаже которого жила Эльга. Дверь была распахнута, и болталась, хлопала в исступленных порывах ветра - за дверью застыла непроницаемая, плотная стена тьмы - Эльге не легко было побороть привычный, с такой силой нахлынувший тут страх - она чувствовала, что там, в этой темени стоит никогда ей невиданный, не представимый, и оттого особенно жуткий Ваалад - но вот она вспомнила, что рядом Михаил; вспомнила, какие на него возлагались надежды, и плотнее обхватила его за руку; прошептала еще:

- В большой комнате не горит свет... Мама всегда топит камин, а особенно - в такую ледяную ночь... Пойдем, пойдем скорее...

Она ожидала, что Михаил каким-то образом проявит сейчас свои необычайные способности - осветит их дорогу светом, или же по воздуху вверх вознесет; однако, ей самой пришлось вести вперед Михаила, так как он совсем ничего не видел, да и подъем по лестнице, когда обмороженные ноги почти отказали ему, превратился в настоящее мученье. И в этом непроницаемом мраке и Эльга, и Михаил несколько раз почувствовали прикосновения чьих-то ледяных пальцев; раз их обдала волна жаркого, смрадного воздуха, и где-то совсем рядом раздался такой грохот, какой могло вызвать только падение массивного тела однако никаких звуков, кроме неустанного, пронзительными волнами надвигающегося воя ветра не было.

Потом, раздался скрип двери, и только споткнувшись об ободок при входе, Михаил понял, что вступает в жилище - здесь царил такой же непроницаемый, прямо-таки въедающийся в глаза мрак, что и на лестнице. Эльга провела его вперед, а затем захлопнула дверь, закрыла на массивный, старинный замок, который щелкнул во мраке, словно исполинская мышеловка... Глаза не могли привыкнуть к этому мраку, но Михаил чувствовал, что его окружают узкие стены, и еще он знал, что, если бы не теплое, прерывистое, совсем рядом раздающееся дыхание Эльги, то он бы сошел с ума... Просто зашелся бы диким, беспрерывным воплем, от осознания собственной беспомощности, от этого мрака беспросветного...

- Мама... Мама... - едва слышным шепотом позвала Эльга - подождала некоторое время; дыхание ее сделалось еще более прерывистым, и когда она позвала в следующий раз, то едва уже не кричала. - Мама! Мама! Ты спишь?! Мама, скажи хоть что-нибудь!..

И вновь никакого ответа - только ветер гудел за стенами, визжал в щелях, которых пронзали все эти истерзанные, готовые обратится в прах стены. Никакого ответа... и тогда Михаил почувствовал, что они единственные живые, кто есть в этом месте.

- Нет, нет... - пытаясь обмануть свое сердце, дрожащим голосом молвила Эльга. - ...Должно быть, она не дождалась меня и... заснула... сейчас я познакомлю вас...

Она тоже ничего не видела, но, достаточно хорошо знала свою обитель, чтобы передвигаться по ней и в полном мраке. Таким образом она провела Михаила в большую комнату и, не выпуская его руки, подошла к столику, и нашла там свечу, которая оказалась сгоревшей только до половины, теперь оставалось взять огниво, но она так и не взяла его - Михаил прошептал дрогнувшим голосом:

- Смотри - ты только взгляни...

Эльге было мучительно больно повиноваться этому голосу, потому что, еще когда только она входила в эту комнату, то заметило некое слабое, призрачное свечение, в том углу, где стояла кровать матери - и тогда она уже знала, что там увидит, и только хотела сделать хоть при свечи, так, ей думалось, будет хоть немного полегче. Но она не могла не повиноваться голосу Михаила - она глубоко вздохнула, и увидела призрачную, почти совсем прозрачную тень своей матери. И хотя через это, испускающее блеклый свет пятно проступали очертания кровати - не было видно каких-либо внутренних органов; их вообще не было - ее мама уже превратилась в блеклый, готовый распасться в ничто свет. Она медленно, с горестными стенаниями, поползала к ней, и тут увидела слабое, слабое движение - губы матери пошевелились, и Эльге даже послышался стон. И какую же радость тогда она испытала! Ведь она по-прежнему верила в могущество Михаила; верила, что раз мама еще жива, так он сможет остановить болезнь, которая снедала ее тело. Она влекла его за руку, а сама ползла на коленях, вот остановилась, и все же не смогла сдержать новых рыданий - как страшно было смотреть на родного человека, который столь долгое время был единственным, кто спасал ее от невыносимого, к безумию ведущего одиночества - видеть, что отдельных черт уже не различить, что пышные некогда волосы обратились в блеклое, постепенно сливающееся с мраком пятно, что само лицо и тело обратились в почти бесформенные облачка - и от всего этого некогда бывшего живым человеком пятна веяло таким нестерпимым холодом, что страшно было приближаться, целовать ее - казалось, прикоснешься, и сам обратишься в такой же безвольный ледяной сгусток. Но она, как могла крепко держалась за Михаила, и склонилась над мамой так низко, что касалась верхней части дымки, в которую расплывалось ее лицо. Волосы же ее ниспадали прямо в эту дымку, и там покрывались инеем, словно бы седели...